2017
Шрифт:
– Да я уже спросила, пусть ответит, – сказала тетка в микрофон неожиданным мокрым басом. – Интересно, как она инвалидов поувольняла со своего «Гранита»…
– В самом деле, хотелось бы узнать, – перехватила микрофон уверенная дама в светлом деловом костюме, довольно тесно на ней сидевшем, – какова судьба работников из Общества слепых, которых, как известно, защищает закон?
Ни один из инвалидов не уволен, просто мы перевели артели на выпуск другой продукции, – ответила Тамара с той особенной, отчетливой любезностью, по которой было понятно, что она уже общалась с уверенной дамой и мнение о ней составила невысокое. – Сейчас слепые клеят елочные игрушки и гирлянды, а мы у них все это закупаем для детских домов.
– У меня другая информация, – продолжала настаивать дама, крепко держа микрофон, к которому тянулось сразу несколько рук. – У нас есть жалоба от Серебрякова Геннадия Петровича, которого вы освободили от работы…
– Серебрякова мы именно освободили и отправили на лечение в наркологическую клинику, – перебила Тамара, быстро и некрасиво поморщившись, после чего вернула на лицо ледяную любезность. – Если бы мы этого не сделали, то Геннадий Петрович очень скоро оказался бы в числе льготных клиентов «Гранита». Меня удивляет, как вы сумели подбить этого бедного, ничего не соображающего человека на составление жалобы…
Последние слова Тамары потонули в кипучей набегающей музычке, под которую девицы, не успевшие рассредоточиться по местам, автоматически сделали несколько синхронных движений.
– Мы вернемся после рекламы! – выкрикнул, аварийно выныривая в кадре, кукольный Дымов.
Гробы закружились каруселью. Видимо, Митя все-таки трусил, несмотря на санкцию устроить судилище, спущенную, надо полагать, из медиа-службы самого губернатора. По экрану пошла рекламная заставка «А-студии» – солнце, видное из водной толщи, похожее на синюю яичницу, и веселый, с головой как калоша, прорезиненный дельфин. Далее длинноволосая фея, утопая в наслаждении, подставила сосуд под гладкую струю безалкогольного дамского пива – и Крылов, спасаясь от роковой красоты плавных рекламных существ, отправился на кухню, где бормотал пластмассовый, густо населенный тараканами радиоприемник. Мать, сердитая и сонная, сидела на табуретке перед чашкой желтого чая, на коленях у нее мурчала, растекшись толстым пятнистым блином, беспородная кошка.
– Значит, по телевизору показывают твою бывшую, – сказала мать бесцветно, почесывая пальцем щетинку на кошачьем нахмуренном лобике. – Она мне тут на все праздники подарки присылает. Сама глаз не кажет, боится. Отправляет шофера. Ну, а я все заворачиваю обратно, даже не смотрю. Сама бы явилась, я бы с ней поговорила. А то ишь, шоферов присылать, да еще разных, и все молоденькие, совести нет у нее…
Крылов, залившись краской, кое-как сдержался. Тамара всегда была хорошей, терпеливой невесткой, и если бы мать не вцепилась мертвой хваткой в эти прогнившие, шубой старых обоев покрытые стены, давно бы жила в приличной квартире. За свою почтительность и щедрость Тамара получала от свекрови только нелюбовь – органическую, с поджатыми лиловыми губами, без объяснений и причин; подарки от нее принимались только в виде украшений из жирного желтого золота – должно быть, и сейчас золотой перепутанный ком, с крупными мухами сережек и калачами массивных браслетов, хранится где-то в недрах отсыревшей мебели, куда и мать не заглядывает годами.
– Ну давай, беги обратно к ней, любуйся. Она уж и думать про тебя забыла давно. – Мать, сбросив с колен меланхоличную кошку, у которой вместо ушей были куцые рваные клочки, прибавила громкости радиопередаче, что-то толковавшей про неопознанные летающие объекты.
Пробиться сквозь безумие матери было невозможно. Похоже, сегодня все отказывали Тамаре в справедливости. Кое-как соорудив из ватной булки и зачерствевших, красных, как ссадины, ломтей ветчины подобие сандвича, Крылов вернулся к телевизору. Реклама уже закончилась, и во весь экран красовалась,
– …у Крыловой хорошие юристы, – говорила она грудным, немного булькающим голосом, который почему-то всегда завораживал слушателей. – Мы не найдем у «Гранита» мелких нарушений. Но не в этом же суть, не в этом суть! Духовность и нравственность! Духовность и нравственность! Вот что волнует людей! А людей, скажу я вам, не проведешь. Нет, не проведешь! – Семянникова светлыми глазами навыкате обвела внимающую студию, мазнув взглядом по девицам, рефлекторно стиснувшим шикарные коленки. – Госпожа Крылова думала, что эта программа станет бесплатной рекламой ее процветающей фирмы. Нет, но мы же с вами не идиоты, – Семянникова недобро хохотнула, словно пробурлила закипающая жидкость. – Нам известно очень хорошо, что в «Граните» над чувствами людей проводятся эксперименты. Людям, только что потерявшим близких, предлагают сыграть в лотерею! Что это такое, если не кощунство?!
– Ее уже за это били! – выкрикнул с места, привскочив, хрящеватый тип в очочках, сверкнувших наискось стеклом и сталью.
– А вот в этом нет ничего положительного, – назидательно проговорила госпожа Семянникова, и тип, смешавшись, шаря позади себя, опустился на стул. – Мы, Рифейский женский комитет, принципиально против подобных эксцессов, и если госпожа Крылова обратится к нам за содействием по этому факту, мы окажем ей всю необходимую помощь.
Студия зааплодировала. В сторону разомлевшей Семянниковой полетели мелкие букетики. За симметричным столиком эксперт Горемыко сидел в дисциплинированной позе, на лбу его образовалась водяная баня. Должно быть, Горемыко плохо понимал происходящее и сильно волновался перед собственным выступлением. Если бы Крылов мог уничтожить гнусное действо, грохнув об пол пыльный телеящик со всем его содержимым, он бы сделал это непременно. Но он продолжал сидеть и рвать зубами вязкий сэндвич, глотая тугие куски и мыча бессильные ругательства.
Тамару почему-то очень долго не показывали. Но вот она появилась в кадре, сидя уже на самом краешке средневекового кресла.
– Вы говорите: чувства людей. И когда вы так говорите, вами движет не гуманность, а трусость. – Голос Тамары звучал отрешенно, она глядела широко раскрытыми глазами куда-то мимо студии с ее гробами, девицами и замершим Дымовым, похожим на шоколадного зайца в серебристой фольге. – Когда мы провожаем близких, мы подавлены страхом. Нам кажется, что в этот день мы обязаны всеми своими чувствами принадлежать смерти. Мы совершаем символическое жертвоприношение, не позволяя себе даже думать о том, что жизнь продолжается и что у жизни тоже есть права. Не позволяем себе быть живыми. И потому даже скорбь наша – фальшива…
– Да как вы смеете! – выкрикнул хрящеватый очкарик, наморщив пятнышко лба.
– Вот так и смею, – отрезала Тамара, даже не повернувшись к злопыхателю, нервно поправлявшему похожий на перо жар-птицы шелковый галстук. – Я заставляю провожающих выйти из вагона. Разрушаю кабальный договор, якобы заключенный между ними и старухой с косой. Поскольку все загипнотизированы, требуется резкое действие, выходка, если угодно. Наша лотерея для этого вполне подходит.
Камера уже держала наготове, крупным планом, уверенную даму, собравшую губы в крученую ниточку.
– Позвольте-позвольте, – перебила она Тамару, быстро скосив глаза на чью-то оставшуюся за кадром режиссерскую отмашку. – Три года назад главный приз вашей лотереи, тур на Карибы, выиграла Кучерова Нина Сергеевна. Известно ли вам, что стало с пожилой женщиной, поддавшейся вашим соблазнам?
– Разумеется, – Тамара пожала прекрасными крупными плечами, вспыхнувшими под легкой тканью. – Тогда на Карибах погибло от стихийного бедствия много российских туристов – всего сто восемнадцать человек.