2068
Шрифт:
— Сейчас, — сказал Умник, — я сейчас. И полез с печи вниз.
Ему нужно было пять шагов, чтобы дотянуться и разбудить её, и он успел бы, но тут заплакал кто-то из малышей, и Кузнец, голый и заспанный, с выпуклым шерстяным животом скатился со своей лавки и встал у нее на пути. И она сразу потянулась к нему, прижалась щекой, а потом вдруг распахнула рот и вырвала зубами кусок мяса из его грудной мышцы.
Кузнец охнул и отшвырнул её. Она упала, но тут же снова поднялась и побежала мимо мужа, мимо помертвевшего Умника, и с разбега налетела на бревенчатую стену, ударилась
— Чего стоишь, ну? — он повернулся к Умнику. Лицо у него было дикое. — Полотенце неси!
Потом Кузнец натянул рубаху, которая тут же промокла и потемнела от крови, и ушел за травницей, а Умник остался с девочкой на полу. Даже связанная, оглушенная, она билась и мотала головой так сильно, что казалось, либо разобьет себе затылок, либо вот-вот откусит собственный язык. Глаза у нее были пустые и страшные, как будто там за голубой радужкой уже не было человека. Его детка, его робкая, ласковая Белка, исчезла. И вместо нее на полу извивалось опасное чужое существо.
— Ну что ты, что ты? — сказал он, растеряно, и заставил себя прикоснуться, погладить липкую от пота щеку.
Это приступ, какой-то непонятный припадок. Она все ещё здесь. Вот её руки, ноги, знакомый маленький шрам на левом запястье, родинка под глазом, веснушки, которые она вечно пытается свести, то луком, то чистотелом — безо всякого, к счастью, эффекта, потому что такой же рыжий лисичий нос был у ее матери, по которой он так и не перестал скучать. Она здесь, и она ему нужна. Он не справится без нее.
VI
Пригнувшись, вошла травница, перекрестилась на икону.
Вид у неё был помятый, Кузнец наверняка поднял её с постели, но глаза смотрели живо и несонно. Старуха огляделась и сразу заметила всё, что требовалось : связанную полотенцами Белку, её разбитый лоб и перепачканный кровью подбородок, красное пятно на стене и присохшую к ране рубаху Кузнеца.
Наверху на печке тихонько скулили дети, сбившись в испуганную кучку. Бабку-травницу в деревне побаивались и звали только в крайних случаях, её появление в доме означало, как правило, близкую смерть. К тому же брала она недёшево.
Она присела рядом с Белкой, заглянула в запрокинутое лицо, подержала на тонкой шее свою морщинистую лапу, оттянула веко. Потом выпрямилась, свела лохматые брови и замерла, величественная, как царица.
— Ну? — нетерпеливо спросил Кузнец спустя полминуты.
— А ну не нукай, не запрягал, — отрезала старуха, приосанилась и снова замолчала, теперь нарочно, потому что статус её в деревне был не ниже кузнецова и было нелишним ему об этом напомнить. Умник с тревогой поднял глаза, но Кузнец, как ни странно, унижение
То, что подождать придётся, Умнику было ясно, как день.
Бабка любила эффектные выходы, заговоры, песни и завывания, которые повергали её простодушную паству в трепет и заставляли раскошелиться. Если б травница не боялась отца Симпатия, она с наслаждением резала бы чёрных петухов и танцевала голой при луне. Но под занавес, после языческих плясок и зловещих стишков, у нее всегда находилась какая-нибудь травка, отвар или мазь, которые если не побеждали болезнь, то хотя бы облегчали страдания, и Умник помнил об этом. Он до сих пор был ей благодарен за всё, что она когда-то, сорок лет назад сделала для Марты, его жены, в три дня сгоревшие от родильной горячки, а тридцатью годами позже ещё раз, для сына, когда он мучительно умирал от почечного камня. Она не спасла их, их нельзя было спасти, но им хотя бы было не больно.
Правда, сейчас он на старуху не очень рассчитывал. С Белкой случилось что-то другое, непохожее на привычные лихоманки, трясучки, родимчики и грудные жабы, уносившие больного в могилу по понятному, предсказуемому сценарию.
Девочка была больна, серьезно больна, но симптомы не складывались. За полвека он успел повидать множество уродливых смертоносных недугов, когда-то почти побежденных, а теперь снова выползших прямиком из средневековья. Но такого не видел ни разу.
Приглядевшись к травнице, он понял, что не одинок. Она просто тянула время, потому что понятия не имела, что с девочкой. Но Кузнец нетерпеливо завозился у своего стола, и бабка всё-таки зашевелилась, открыла глаза и принялась раскладывать свой реквизит. Свечи, чашки с водой, камешки и угольки.
Вырвала несколько Белкиных волос, навязала на них узелков, стала дуть, бормотать, капать воском и даже поплясала немного, но как-то без огонька, вполнакала, душу не вкладывала. Потому что, вдруг отчётливо понял Умник, она до сих пор думает, не определилась с диагнозом. Всё это было плохо. Очень, очень плохо.
— Умоляю, уговариваю, выговариваю, заговариваю, болезнь падучую, тяжелую, со мной апостолы и ангелы, и сорок святых, и сам Господь, — затянула она, наконец, густым басом.
И Кузнец невольно привстал, оробевший и завороженный, а Умник смотрел на старуху и заметил вдруг, как они похожи с Симпатием. У них получился бы и неплохой дуэт. Ох, как же ему все-таки не хватало Рыбака!
— Ночью спать, не вставать, в постели лежать, по дому не ходить, из дома не выходить, не пугаться, не смеяться,— кричала старуха.
— Не кусаться… — мысленно добавил Умник.
Ему не было смешно, конечно, нет. Просто в самые тёмные минуты первой всегда включалась ирония. Без неё он давно сошёл бы с ума.
Отдуваясь, травница опустилась на лавку, и, порывшись в своём мешке, достала запечатанный воском пузырек и сказала уже будничным, обычным своим голосом :
— Чистым не пить, в воду капать. Откажется глотать — через зубы вливайте. Но немного, половину за раз. Пускай поспит маленько.