23000
Шрифт:
– Потом, Китай рядом, договориться легко, – качал головой малоразговорчивый Игорь.
– Но корпорация «LЁD» не принадлежит русским, – возражала Ольга.
– Всё покупается! – тряс рыжей шевелюрой Петр. – Все вывески, все бренды!
– Мир давно уже сошел с ума, ты не понимаешь? – спрашивал Борис.
Ольга понимала это. 11 сентября у себя в Нохо, в Нью-Йорке ей действительно показалось, что мир сошел с ума. Во время катастрофы она стояла у своего южного окна и смотрела, как горят башни-близнецы. Когда же они рухнули и Манхэттен заволокло беспросветной
Глядя в бодро-злобное лицо Петра, увлеченно рассказывающего ей про «международных отморозков», Ольга едва сдерживала слезы: ужас был в том, что это вполне могло быть! После 11 сентября, после ударов ледяного молота в грудь, после гибели родных, после сайта www.icehammervictims.org, после похищения, после бункера, после запаха дохлятины и тысяч вырезанных собачьих ремешков – все, все, все могло быть!
– Мир резко изменился, Ольга, – как-то за обедом сказал ей Вольф. – В нем появилось нечто агоническое, вам не кажется?
– Вы думаете, что это… из-за Братства?
– Абсолютно, – улыбался старик. – Предчувствуя свою гибель, наш мир производит неадекватные движения. Он дергается. В XIX веке такого не было. А двадцатый век? Две мировые войны, атомная бомба, Аушвиц, коммунизм, разделение мира на красный и западный… Человечество как-то задергалось в двадцатом веке, а? Возьмите любую область, науку, искусство: клонирование овечки, современное искусство, кино, современная массовая музыка – это конвульсии. Перед приближающейся кончиной мир сходит с ума.
– Откуда вы здесь знаете… современную массовую музыку?
– Сверху, Ольга, все сверху! – шире растянул желтую улыбку старик. – Каждый, кто сюда попадает, сообщает что-то новенькое. У меня вполне адекватная картина мира. Тенденция человечества к помешательству очевидна. Завтра сюда попадет голубоглазый юноша с разбитой грудиной, который поведает нам, что наверху уже едят на завтрак грудных младенцев, а президентов выбирают по размеру члена. И я не удивлюсь. Новые нравы, мисс Дробот, в преддверии конца!
Наполнив пластиковую коробку ремешками, Ольга запечатала ее клейкой лентой, поставила на тележку, подняла глаза и встретилась взглядом с Вольфом. Улыбнувшись, он подмигнул ей, словно прочитал ее мысли.
– Вы чем-то озабочены, мисс Дробот? – спросил старик, расправляя ремешок на столе своей чуть подрагивающей, пожелтевшей рукой в прозрачной резиновой перчатке.
– Вы знаете – чем.
– Бросьте ломать голову. Все будет, как и должно быть. Потерпите немного – и все закончится. А чем – вы знаете. Терпение,
Спокойно-насмешливый тон старика уже стал раздражать Ольгу.
– «Терпению нас учат мудрецы, седые, престарелые отцы; легко терпеть тому, кому осталось совсем немного, чтоб отдать концы!» – продекламировала она.
Вольф рассмеялся:
– Прекрасно! Кто это?
– Это папина пародия на Омара Хайяма. Мой отец был переводчиком арабской поэзии.
– Полностью согласен с вашим покойным папой. – Вольф неспешно опустил ремешок в коробку. – Осталось действительно совсем немного… Но терпение, Ольга, это то, что делает нас разумными людьми. Вы можете перестать быть разумным человеком и кинуться на охранников. Или зарезать меня ножом для обдирания наших милых собачек. Или просто вспороть себе сонную артерию во-о-он теми ножницами. Выбор между здравомыслием и безумием есть всегда.
– По-вашему, самоубийство – безумие?
– Не то что безумие, а запретный ход. Ну, как в шахматах, взять и пойти королем за край доски. Король должен играть на доске. А человек должен жить.
– А если невыносимо жить?
– Жить в любом случае невыносимо. А поэтому – нужно!
– А если – бессмысленная жизнь?
– Жизнь во многом бессмысленна.
– А болезнь… боль, страдание? Рак, например?
– У вас рак, мисс Дробот?
– Нет пока! – ответила Ольга и горько усмехнулась.
– А у меня – да. Поздравьте! – улыбался старик.
Ольга молча уставилась на него.
– Вчера. На медосмотре. Рак печени, как и ожидалось, – кивнул головой старик.
Вчера в бункере был обязательный ежемесячный медосмотр, цель которого – выявление серьезно больных. Как правило, судьба их решалась быстро – через несколько дней их навсегда уводили охранники. На бункеровском жаргоне это называлось «вознесением». Ольга была свидетельницей трех таких «вознесений» – забрали сошедшего с ума ирландца, вскрывшую себе вены венгерку и канадца с тяжелой формой астмы.
– Собственно, мисс Дробот, я подозревал, что так и случится, – продолжал Вольф, невозмутимо расправляя очередной ремешок. – Полвека тому назад мой папаша промахнулся и стукнул меня ледяным молотом по верхнему отделу печени. Признаться, сильно стукнул.
– И они… вам уже объявили точно?
– Диагноз налицо. Пора возноситься.
– А… когда? – спросила Ольга и спохватилась. – Простите, господин Вольф, мою глупость…
– Вполне корректный вопрос, – усмехнулся старик. – Сегодня, перед отбоем. Как старожилу они предложили отсрочку в две недели. Но я отказался.
Ольга понимающе кивнула. И вдруг остро почувствовала, что ей будет сильно не хватать старика Вольфа.
– В связи с моим сегодняшним «вознесением» позвольте пригласить вас на прощальный ужин? Так сказать, последняя трапеза…
– Конечно.
– Ну и прекрасно. За ужином и поговорим.
Вольф опустил глаза и занялся своей неторопливой работой.
«Рак… – подумала Ольга, косясь на его руки в резиновых перчатках. – Завтра его уже не будет. А я останусь здесь. Гнить заживо…»