№ 36
Шрифт:
– Номер такой-то! Скинуть одежду!
И, оставив в камере, куда проникал сырой воздух низины, раздетого догола костлявого заключенного, он продолжал обход.
Ко мне, политическому, редкой птице в военной каторжной тюрьме, да еще не получившему «срока», он относился несколько сдержаннее, однако поверку осуществлял по всей строгости устава, не то что другие надзиратели, проводившие ее в моей камере наскоро и лишь для формы. В то время как я голый стоял перед ним, он осматривал мои волосы, уши, рот, заглядывал под язык, осматривал ладони, подмышки. Он заглядывал на дно моей параши. Он не обнаруживал ни малейшего намерения продлить хотя бы на минуту, хотя бы на
Уже в армии я в какой-то мере притерпелся к тому, что со мной обращаются как с вещью, поэтому и его дотошность редко раздражала меня. Я чувствовал, что здесь дело не только в угрюмом укладе тюрьмы или в том гнете, который оказывала на него армейская система, – нет, долгие неестественные отношения с людьми, у которых была отнята свобода, лишили свободы и его самого.
«А-ах, а-а-ах…» – печально вздыхает № 36. Этот вздох напоминает те деланные вздохи, которые он испускал в тюрьме. Я уже давно не слышал, чтобы он так вздыхал. Может быть, выезд в суд породил в нем ощущение некоей свободы?
Тридцать шестой! – окликает его надзиратель Саканака, подняв голову. Я пугаюсь, не начнет ли он ругать его.
Тридцать шестой молчит.
– Тридцать шестой! – повторяет Саканака. В его голосе даже больше мягкости, чем я ожидал.
– Я! – Тридцать шестой поднимает голову.
– Тридцать шестой! Маятно тебе?
– О-ох, маятно… Маюсь…
– Маешься? Хм-м… Выходит, и ты понимаешь, что значит маяться?
– Понимаю.
– Ври больше! – Однако в голосе Саканака не чувствовалось раздражения, скорее надзиратель поддразнивал.
– Понимаю! Правда, понимаю!
Тридцать шестой уловил, что в словах надзирателя Саканака нет злобы. Он говорил заискивающе, словно надеясь, что его слова тронут надзирателя.
– Ври больше!
– Правда! Правда!
– Ну да! С женщиной не можешь увидеться, вот и вся твоя маята.
Тридцать шестой покачал головой. Потом он повернулся в мою сторону, и по его лицу разлилась странная ухмылка, говорившая о том, что он испытывает в этот момент тщеславное удовлетворение. Необычный тон надзирателя Саканака придал ему храбрости, и он обратился к нему с вопросом, который несомненно давно уже вынашивал в душе.
– Номер тридцать шесть! – попросил он разрешения обратиться.
– Что тебе?
– Господин надзиратель! Можно обратиться к вам с вопросом? – Слова тридцать шестого звучали учтиво и рассудительно: он вкладывал в них привычное почтение к надзирателю.
– Ну, что там? Говори.
– Господин надзиратель! Правда, что теперь за дезертирство дают четыре или пять лет?
– Что? – переспросил надзиратель, вытянув шею. Его лицо снова стало холодной маской усердного служаки. – Ты говоришь, сколько тебе дадут? – Он вонзил острый взгляд в спину тридцать шестого. – Надзирателям не разрешается толковать с обвиняемыми, много или мало им дадут.
Теперь слова его звучали давяще, безжалостно, словно он хотел зачеркнуть ими предыдущий разговор:
– Ты думаешь, что дело кончится просто! Ошибаешься! Если бы каждый такой, заработав несколько судимостей, отделывался четырьмя-пятью месяцами отсидки, справедливо ли это было бы по отношению к честным солдатам? Постыдись! Ты понимаешь, какую войну ведет Япония?
На этом Саканака оборвал свою речь. Некоторое время он молчал, словно желая убедиться, что слова его подействовали.
Расследование дел тридцать шестого и сто
Машина шла по дороге, белевшей среди окружающей темноты. Старый кузов подпрыгивал на выбоинах, качался, скрипел. И каждый раз подпрыгивали пустые коробки от завтрака заключенных, сваленные на большой ящик с запасными батареями в проходе между сиденьями, и раздавался легкий лязг металла, трущегося о металл.
Стемнело. Я оторвал лицо от стекла и стал смотреть перед собой. Ближе к двери, выпрямившись, сидел надзиратель Саканака, поставив между ног свою фельдфебельскую саблю, положив на эфес руки в белых перчатках и оперев на них подбородок. По правую руку от надзирателя, протянув ноги и вытянув вправо длинный подбородок, сидел сто первый и не отрываясь смотрел в темное окно. Рядом с ним, сцепив скованные наручниками руки, съежившись, сосредоточенно думал о чем-то тридцать шестой, устремив глаза в пространство перед собой.
Писарь, видимо, удовлетворенный таким ответом, легонько кивнул и исчез за дверью. Вскоре по коридору опять поспешно протопали сапоги: судьи возвращались в зал заседаний. Из этого топота выделялись чьи-то твердые шаги, они все приближались. Вошел тучный полицейский военного трибунала, в шитом серебром поясе, с одной серебряной звездочкой на воротнике.
– Тридцать шестой! Я поведу тебя.
Шмыгнув носом, полицейский повертел толстой шеей, безразличным взглядом обводя арестантов.
– Встать! – Надзиратель вскочил. Наручниками, которые он держал в правой руке, и движением своего острого подбородка он приказал тридцать шестому идти и сам, словно подгоняя его сзади, приблизился к полицейскому. На его лице расплылась заискивающая улыбка.
Полицейский окинул взглядом обмундирование тридцать шестого, стоявшего перед ним с опущенной головой, и, пристально глядя на линию его пуговиц, веским и внушительным тоном, соответствовавшим его тучному телу, произнес: «В порядке».
Затем, ухватив тридцать шестого за борт мундира большим и указательным пальцами, он подтянул его к себе.
– Пошли!
– Пожалуйста, прошу вас! – По движению, какое сделал плечом надзиратель, услышав это «в порядке», было видно, что он успокоился.
Скрип кожаных сапог полицейского и шарканье слишком больших ботинок тридцать шестого постепенно удалялись по коридору и вскоре совсем затихли.
Расследование моего дела закончилось быстро, и меня привели обратно из помещения для допросов в комнату ожидания, где я должен был ждать, когда окончится суд над тридцать шестым. Суд над ним не занял и трех часов. Около полудня, приговоренный к пяти годам каторги, он вернулся в сопровождении полицейского. Введя его, полицейский тут же ушел.
Тридцать шестой вошел неслышно, прямо держа голову на короткой шее. Я взглянул на него, и в душе у меня похолодело. Мне показалось, что его лицо с низким лбом и приплюснутым носом все как-то съежилось.