37 - 56
Шрифт:
– Ну, выпьем за наших с тобой. Дай им бог... Запрокинув голову, он вобрал в себя водку, неторопливо закусил селедочкой и усмехнулся:
– Анекдот есть такой. Один командировочный, вроде нас с тобой, задержался в Москве по делам, а спать негде, мест в го-телях нет. Ну, ему и посоветовали взять на ночь шлюху возле "Метрополя", - у нее и переспать. Он пришел, а там одни красавицы в чернобурках. Смотрел он на них смотрел, а потом подошел к одной, галантно поднял шляпу и осведомился: "Тысячу извинений, мадам, а вы, случаем, не блядь?" Что
– Она ж служит, зря вы на нее.
– Нет, не зря! Скрывать правду - значит предавать Константина, отрекаться от него, живого!
– Вы его не этим предаете. Мы все предаем друг друга совсем не этим...
Швец грохнул кулаками по столу:
– Выбирай слова! Слышу интонацию врагов народа!
– Вы действительно верите, что маршал Тухачевский был врагом народа?
– А кем же еще?
– Кто штурмовал Кронштадт в двадцать первом?
– Как кто?!
– Швец изумился.
– Товарищ Сталин.
– Тухачевский, Сталин и Троцкий, - тихо сказал я, оглянувшись невольно.
– Я б тебя за такие слова на фронте к стенке поставил! И самолично пристрелил, как бешеного пса!
– Швец разъярился.
– Запомни: тридцать седьмой год был годом великого очищения! Мы освободились от скверны японо-германских наймитов! От гестаповцев и шпионов типа Каменева и Бухарина! Понял?! Мы выиграли войну благодаря тому, что обезвредили всех врагов народа!
Лицо Швеца вдруг жалобно сморщилось, он замотал головой и стал жалостливо повторять:
– Косинька, Косинька, мой маленький, за что ж такое?! Почему суки на свободе, а ты маешься?!
А я до ужаса явственно вспомнил плач отца, который донесся через открытые тюремные окна и его пронзительный крик: "Сынок!"
– За что такое горе, Косинька?!
– Швец сокрушенно качал головой.
– Ты ж нашему делу предан до последней капли, ты ж наш, наш!
К столику подошла официантка:
– Щи кончились, может, поменяем на порционную соляночку?
– Ладно, - сказал Швец, вытерев лицо квадратной ладонью, расплющенной "толкалкой".
– Валяй сборную.
Он демонстративно отвернулся от меня и стал смотреть на эстраду, где рассаживались музыканты: аккордеонист, слепой скрипач, слепой барабанщик и огромная пианистка, похожая на Петра Первого. Скрипач взмахнул смычком, и оркестр заиграл песню о Сталине, - тогда все программы в вокзальных ресторанах так начинались. Швец стал проникновенно подпевать: "О Сталине мудром, большом и любимом, счастливые песни слагает народ..."
В уголках его пронзительно-черных глаз медленно накипали слезы; когда оркестранты кончили играть, Швец, аплодируя, закричал: "Браво!" В зале ресторана было всего два посетителя: он и я. Пять официанток стояли возле синих бархатных портьер, спрятав руки под белыми фартуками на толстых животах. На стене с лепными украшениями, выкрашенной в темно-зеленый цвет, висела громадная репродукция "Утро
– Простите меня, я, видно, что-то не так сказал...
– Да уж, - посветлев лицом, он сразу же обернулся ко мне, - я еле сдержался, чтоб не отправить тебя, куда следует. Болтаешь черт знает какую ахинею, уши вянут...
Он снова разлил водку по фужерам, мы выпили, в голове у меня зашумело; все, что было сегодня днем, сделалось каким-то отстраненным, далеким, оркестранты уже не казались такими жалкими, а, наоборот, стали представляться мудрыми хитрецами, потому что после обязательной песни об Иосифе Виссарионовиче заиграли печальный и веселый "Фрейлехс".
Швец заказал еще одну бутылку водки, быстро опьянел; я тоже. Мы начали меряться силами, - у кого крепче руки. Полковник лихо укладывал мою кисть на стол, а я тогда был боксером и подрабатывал на образцово-показательных выступлениях в рабочих клубах.
– Если нет одного, - комментировал Швец свою победу, - тогда обязательно много другого...
Эти слова мне показались очень смешными, я захохотал, а Швец обиженно постучал себя пальцем по виску:
– Смех без причины признак дурачины. Не понимаешь, что ль: нет ног - руки сильные!
Швец вздохнул, начал перемаргиваться с громадной пианисткой, а потом пригласил ее за наш стол:
– Мадам, не выпьете ли немного портфейна?
– Вы, случаем, не одессит?
– спросила пианистка, опускаясь на стул. Одесситы говорят "портвейн" через "ф".
– Какой с меня одессит?
– Швец засмеялся.
– С меня одессит, как с вас балерина.
Пианистка предложила:
– Может, сыграть попурри из военных песен? Мы недорого возьмем...
Швец достал из кармана кителя тридцатку:
– Извиняюсь, что нет конверта. Венерологам и женщинам я всегда давал деньги в конвертах.
Пианистка выпила рюмку, съела кусочек селедки, вернулась на эстраду и что-то шепнула слепому скрипачу. Тот кивнул и сразу же прокричал в шуршащий микрофон:
– Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!
– Опошляют героику, - заметил Швец.
– Всего семь лет после войны отстучало, а уж попурри в кабаках поют. А солдатские кости еще не перегнили. Вот ты - ученый, лекции читаешь, ты мне скажи: сколько времени кость в земле гниет? Или, скажем, череп? Молчишь, член-соревнователь? Хитрые вы, полужидки, змеи извилистые.
Между тем слепой скрипач выкрикнул очередной куплет:
– По берлинской мостовой кони шли на водопой! Загрохотал слепой барабанщик, а после музыканты стали петь, задирая головы к лепному потолку:
– Казаки, казаки, едут-едут по Берлину наши казаки!
Когда куплеты кончились, слепой скрипач, сделав шаг вперед, нащупал смычком стул, но опустился на него неловко и обвалился на пол. Швец так хохотал, что сам тоже чуть не упал. Он махал руками, вытирал слезы и, плача от смеха, повторял: