Шрифт:
39 часов до Парижа.
– Послушай, я уезжаю в Париж. Я взяла бы тебя с собой, но я слишком тебя люблю, чтобы позволить видеть мою смерть, хочу попрощаться сейчас. Мои похороны будут здесь.
На меня смотрела статуя. Я подошла к нему, взяла его лицо в свои руки и поцеловала в щеки, потом в нос.
– Нос холодный, как всегда.
Он схватил меня за запястья, оторвав от себя мои руки, переложил их в правую, левой прижал меня за талию к себе и впился в мой рот. Этот последний поцелуй, замешанный на отчаянье, перешедший
Я спустилась по склону оврага, держась за стволы сосен, от которых исходил обалденный аромат хвои и подплавленной на солнце смолы. Вдохнув этот запах полной грудью, я подумала, что он прямо как там, откуда я родом. Там, где люди привыкли к комарам, где летним утром надевают на футболку куртку, чтобы через пару часов ее снять и носить в руках до конца дня, где рыбу едят чаще, чем что либо, вместе с жиром, кожей и головой. Там кедровые шишки просто собирают с земли в лесу и щелкают орехи, сидя на поляне и вдыхая тот самый аромат, что вдыхаю сейчас я.
Я задрала голову кверху и увидела на фоне ярко голубого неба роскошные сосновые ветки, опушенные длинными зелеными иголками. Вы когда-нибудь видели столько оттенков зеленого на десять квадратных сантиметров? Ну почему же я за всеми своими делами так редко смотрела наверх? Я, которая часами рассматривала картины, не находила в себе сил просто поднять голову и посмотреть вокруг. Это откровение меня немного опечалило. Казалось, я что-то упустила в своей жизни и поняла это только сейчас, незадолго до своей смерти.
Моя смерть. Что я оставляю после себя? Несколько изданных книг, одну неизданную, двух бывших мужей, двух сыновей, по одному от каждого брака, свою последнюю любовь и галерею. Галерею я со спокойной душой оставляю сыновьям, они знают, что делать, не хуже меня и любят ее не меньше. Последняя книга тоже в надежных руках, а то, что я пишу сейчас, отдам тому, кто будет рядом, когда почувствую, что пора, так что, то, что с этим станет, будет на его совести. Тот, кто будет рядом. Я вспомнила, что у меня есть еще дела на сегодня, и с сожалением поднялась на ноги. Надо ехать.
Я въехала в город и сбавила скорость. Оглядываясь по сторонам, я старалась запомнить его, не отдавая себе отчета, что мне вряд ли пригодятся эти воспоминания, я ведь не уезжаю, чтобы вернуться, я не вернусь. Подъехав к нужному подъезду, я поднялась на шестой этаж и позвонила в дверь. Он открыл, удивленно поднял левую бровь и сделал приглашающий жест.
– Привет! У тебя талант появляться, когда тебя меньше всего ждут и будут максимально рады. Я рад.
Он поцеловал меня в щеку, сделал попытку добраться до губ, но я увернулась.
– Слушай и не отвлекайся, у меня мало времени.
– Хорошо, - он выпрямился по струнке.
–
– Все умирают. Жизнь, как известно, смертельно опасна.
– Да, но, в отличие от тебя, я знаю, что мне осталось не больше месяца.
Он сел на диван, не отрывая глаз от моего лица и не произнося ни слова.
– Я уезжаю в Париж послезавтра, с тобой. Билет на твое имя забронирован. Я его не выкупила, оставляя за тобой право выбора, но, честно говоря, его у тебя нет.
Он молчал, но во взгляде появился вопрос.
– Я тебя любила, а тебе просто нравилось заниматься со мной сексом. Так что ты мне должен!
– Я любил тебя, что ты говоришь?!
– Да ладно, брось. Это давно неважно. Ты едешь со мной, чтобы я умерла не одна, ну и привезти мое тело на Родину, естественно. И даже не думай заикаться о своей работе.
– И не думал, - на автомате ответил он, продолжая на меня таращиться.
– Что с тобой? Когда ты узнала? Почему раньше не сказала?
– Это для тебя сейчас самое важное, узнать, сколько времени я уже прощаюсь с жизнью? Собирай чемодан, вещей не бери слишком много, тебе ж еще мои тащить, - я улыбнулась.
– Сделай лицо менее трагичным и более жизнеутверждающим. Вылет в 18.50 послезавтра, завтра выкуплю твой билет. Пока.
Я вышла, захлопнула за собой дверь и прислушалась. Секунду спустя что-то с грохотом разбилось. Вздохнув, я нажала кнопку вызова лифта, войдя в который, почувствовала приступ тошноты, которые в последнее время участились. Я прижалась спиной к стенке лифта, голова закружилась так, что я сползла вниз. Когда двери открылись, в таком виде меня увидела пожилая пара, ожидавшая лифт.
– Вам плохо, милочка?
– Вам помочь? – почти в голос спросили они.
Я, опираясь руками о стены, поднялась.
– Нет, спасибо, все в порядке.
Дойдя до машины, я села на пассажирское сиденье и набрала Павла.
– Спускайся, отвези меня, а то отброшу коньки раньше времени, а я еще в Париж хочу!
Долго ждать не пришлось, он пулей вылетел с выпученными глазами, вроде бы, даже руки тряслись.
– Ты хоть квартиру закрыл?
– Не помню.
– Иди, проверь, мне уже лучше.
– Никуда я не пойду, - он вытащил у меня из рук ключи от машины и со второй попытки вставил их в замок зажигания.
– Серьезно, все нормально, сходи, проверь.
Он секунд тридцать смотрел на меня, потом шумно выдохнул, потрогал мне лоб, заглянул в глаза, проверил пульс и откинулся на спинку сиденья.
– Что же ты со мной делаешь? За что такая месть?
– Это не месть, милый! Просто из всех, кому я доверяю, ты один меня не любишь. Я тебя тоже, так что мы спокойно сможем провести вместе мои последние дни, без надрыва, без взаимных упреков, сожалений и прочей дребедени, еще больше омрачающей смерть. Чисто по-человечески, мы отличные партнеры, слишком хорошо знаем друг друга, чтобы задавать глупые вопросы, и достаточно доверяем друг другу, чтобы ответить на любой из них.