419
Шрифт:
Консьерж ждал в холле — морщится, руки стиснуты за спиной.
— Ну?
— Уехать.
— Багажа нет?
— Багажа есть. Женщина нет.
Консьерж ворвался в номер, перерыл Лорины пожитки. Все на месте. Все, кроме паспорта, мобильника, билета на самолет, женщины. Он выскочил в коридор, оттолкнул Амину, помчался к лифтам, стуча туфлями по ковру. Но было уже поздно.
Уже.
Слишком.
Поздно.
122
Рейс 702 авиакомпании «ВестЭйр» нырнул в затяжную облачность, к городу из песчаника
«Есть что декларировать?»
«Нечего».
В аэропорту Мурталы Мухаммеда, подходя к досмотру, она думала было заглянуть в офис КЭФП к инспектору Рибаду и сказать: «Я видела львов и гиен, видела охотников и крокодилов. А из Лагоса ни ногой». Но она понимала, что разговор приведет к расспросам, расспросы — к дальнейшим вопросам, а ей нужно остаться невидимкой.
Она по-настоящему выдохнула, лишь когда самолет оторвался от асфальта. А когда свернул к морю, она с высоты мысленно послала городу песню. Ту песню, что слышала по радио, катаясь по Лагосу: «419, игра фармазона; 419, как это знакомо». И лейтмотивом — вопрос: «Кто нонче мугу?»
В такси по дороге к аэропорту она украдкой вынула из кармана юбки фотографию, старательно разодрала ее на клочки.
— Есть куда выбросить? — спросила она шофера.
— Само собой, — сказал он, забрал у нее горсть обрывков и высыпал их в окно. Она ахнула, обернулась, поглядела, как кувырком улетает прочь ее отец.
Трехчасовая пересадка в Лондоне, затем долгий полет через бескрайний океан. И вот Лора падает в затяжную облачность. Дождь на иллюминаторе, далеко внизу длинная змея стоп-сигналов ползет домой по Оленьей тропе. Лора глядела наружу, пока ее дыхание не затуманило пластик, а потом ей навстречу вздыбилась посадочная полоса.
123
Едва войдя, Лора обошла всю квартиру и везде повключала свет. Всего несколько дней, а кажется, сто лет прошло. Она скинула одежду, долго стояла в душе, не открывая глаз. Переоделась, спустилась в ресторанный дворик поужинать. Но в торговом центре смутилась, растерялась, никак не могла выбрать — греческая? корейская? китайская? тайская? — и вновь сбежала в квартиру, заперлась там. Йогурт в холодильнике еще свежий; как будто и не уезжала.
«Никто и не заметил, что меня не было».
Электронные письма в почтовом ящике. В основном от издателей. Вопросы насчет «Небесных скитальцев». И ее письма из Лагоса: мать и отец Уинстона машут в объектив, Уинстон хмурится. Ей и в голову не пришло сфотографировать город.
Лора попробовала углубиться в работу — сосредоточиться не получалось. Скоростным трамваем до 7-й авеню, на автобусе до Спрингбэнка, пешком до братниного тупика.
Уоррена нет, но мать дома.
— Я вернула папины деньги, — сказала Лора. — Не все. Часть. Сколько удалось.
Они сидели за карточным столом в подвале, напротив котельной.
Мать, кажется, и не услышала.
— Чаю хочешь?
— Нигерийский банк их наконец перевел. — Рассказать матери, что Лора съездила в Африку? Лора и сама не особо в это верит. — Очень много бумаг понадобилось.
Мать разлила «красную розу» по фарфоровым кружкам — Лора их с детства помнила. Апельсиновые такие кружки, стандартная комплектация всех бунгало 1970-х.
— Знаешь, — после долгой паузы сказала мать. — Вообще-то, мне дом никогда не нравился. Там столько всего надо переделывать. Крышу заново крыть. Бойлер менять. А без отца там пустовато. Мы все равно думали его продать, купить поменьше. Я тут уже приспособилась. Слышу наверху шаги и знаю, что я не одна. Но могу и одна побыть, если надо, — ну, с Генри поговорить. Близняшки прибегают каждый день, здороваются. — Она улыбнулась. — Они меня утомляют, — поделилась она. — Я рада, когда они приходят, и когда уходят, тоже рада. Молока?
— Но… деньги. Ты не представляешь, чего мне стоило их вернуть.
— Ну и оставь себе. Отец был бы только «за». Уоррену и так неплохо, мне мало надо. Забирай.
— Мам, это не мои деньги.
— Чай, — сказала мать. — Пока не остыл.
124
Холодный чай, лихорадочные грезы.
Она словно заблудилась в собственной постели, запуталась, задохнулась, проснулась вся в поту — простыни волглые, подушка мокрая, волосы тоже. Голова раскалывалась от шеи до виска, но нет сил добрести до аптечки и проглотить что-нибудь болеутоляющее. Так она и лежала, и кровать вертелась под ней, качалась туда-сюда, а солнечный свет медленно заполнял комнату.
Когда наконец доковыляла до ванной, чтоб запить ибупрофен, ее тотчас вырвало, и остаток дня она обнималась с унитазом — желудок выворачивало, как пакет из супермаркета. Лихорадка накатывала приступами, дрожь переходила в спазмы, от спазмов подгибались коленки, едва она пыталась встать.
Осунувшееся лицо в зеркале. Лихорадочные сны, странные видения. Взлетают фламинго, костры в лесу. Отец кувырком улетает прочь.
А вскоре пошли письма. Угрозы, мольбы, лесть, требования. Она не поняла, как он вычислил ее адрес, но, когда пыталась его заблокировать, он менял имя отправителя и проскакивал сквозь фильтры. Снова научившись стоять на ногах, она дотащилась до компьютерного центра возле ресторанного дворика, спросила, можно ли заблокировать письма из целой страны или с целого континента. Хотела еще поинтересоваться, можно ли заблокировать воспоминания.
— Проще вам адрес поменять, — сказали ей.
Она так и поступила, но он опять ее нашел.
«ВЫ ПОСТАВИЛИ ПОД УГРОЗУ МОЮ ЖИЗНЬ!!! Вы меня УНИЧТОЖИЛИ!»
И затем: «Дайте мне денег. Вытащите меня отсюда. Я вам заплачу вдесятеро больше. В сто раз больше. Я буду полезен вашей стране. Я трудолюбивый. Я честолюбивый. Пришлите мне приглашение, я не разочарую. Только бумаги мешают мне осуществить мои мечты».
Она его игнорировала, как могла. Старалась и дальше индексировать чужие жизни, редактировать учебники. Не могла. «Вы меня уничтожили». А между тем на ее счету в банке лежали и тихонько сопели деньги.