45 историй
Шрифт:
К нему-то и подкатил Юрка. Вроде что-то передал. Потом они катались порознь.
Со стороны было хорошо видно, что свои виражи красавец все чаще закладывает вокруг рослой девицы в коротеньком коричневом полушубке. Двигалась по льду она плохо, порой падала, и всякий раз он галантно помогал ей подняться.
Наконец ей, видимо, надоело получать синяки, и она покатила к раздевалке. Красавец направился вслед.
Раздевалку эту, куда его привел Юрка, Георгий Сергеевич запомнил особенно хорошо. Из-за тепла и длинного, накрытого белоснежной скатертью стола
Но ярче всего запомнилось Георгию Сергеевичу, что, когда они с Юркой вошли, буфетчица— дородная тетка в накрахмаленном кружевном чепце и переднике, стоя на коленях перед диваном, на котором сидел красавец в белом свитере, расшнуровывала ему ботинки с коньками.
— До чего хорошенький–пригоженький, — приговаривала она. — Мамочка звонила уже, беспокоилась.
Он и вправду был красивый, белокурый. К тому же замечательный апельсиново–нежный загар покрывал лицо.
«Хорошенький–пригоженький» пригласил его и Юрку сесть рядом на диван, угостил бутербродами, чаем, поинтересовался, что с ногой, сказал: «Считай, повезло. В армию не загребут». А когда к столу подошла высокая девица, он как бы невзначай предложил довезти ее до дома на машине.
— Я и сама способна взять такси, — горделиво ответила она.
— Зачем? У меня свой «Форд», — небрежно ответил «хоро- шенький–пригоженький» и добавил: — Меня, между прочим, зовут Эдуард. А вас?
— Нина.
С этой минуты она, как говорится, была уже вся его. Стояла у стола, обжигаясь, пила чай.
Тем временем Эдуард вышел в гардероб.
«Конечно, трепло, — не без зависти подумал тогда Георгий. — Сын каких-нибудь шибко ответственных работников. Всего года на два старше нас. Приедет за ним папочка на машине, и все дела».
Но вот он появился. Еще более красивый, щеголеватый, неожиданный в новенькой, с иголочки, лейтенантской форме, надраенных до блеска сапогах.
Скорее всего чтобы скрыть замешательство, Георгий Сергеевич спросил:
— Слушай, где это ты так загорел?
— В Барселоне.
— Где–где?
— В Испании, на курорте. — Он надел шинель и бросил взгляд на девицу, торопливо дожевывающую бутерброд.
— Врешь! В Испании фашизм, Франко. У нас с ними ничего общего. Нет даже дипломатических отношений.
Вот тогда-то «хорошенький–пригоженький» тихо, но внятно произнес: — Политика— это для засранцев. А есть кое-что еще. Для белых людей.
После Георгий Сергеевич, стоя на улице с Юрой, видел, как он садится за руль заграничной машины и открывает дверцу девице в коротком полушубке.
Вот к этому человеку, так неожиданно объявившемуся через полвека он сейчас и ехал.
…«Хорошенький–пригоженький» долго не открывал дверь. Георгий Сергеевич снова нажал кнопку звонка, потом еще раз.
В эту минуту он осознал, что алчет только этих чемоданов с марками. Его собственная коллекция марок, к которой
За дверью возник приближающийся шорох. Шаги— не шаги… Послышалось звяканье цепочки, щелканье ключей. Дверь медленно отворилась.
И перед Георгием Сергеевичем предстала… баба в цветастом восточном халате. Распухшее лицо было странным, землисто–серым. Редкие, седые пряди волос прилипли к потному лбу.
— Приехал? — недоброжелательно произнес «хорошенький- пригоженький», ибо это был он. — Ну заходи. Водку привез?
Держась неестественно прямо, он проконвоировал Георгия Сергеевича через обширный холл прямо на кухню. Там он рухнул на стул у стола, нисколько не позаботясь усадить гостя.
— Не привез выпить? Пойди и купи водку. Жена забрала наличные, кредитную карточку, сволочь. Затаилась на даче, понял? Пойди и купи водки.
— Эдик, по–моему, вы и так смертельно пьяны. — Георгий Сергеевич с грохотом пододвинул стул, из-под которого выкатилась пустая бутылка «Абсолюта», и тоже подсел к столу, где громоздились тарелки, полные остатков пищи, перемешанной с окурками. — Понимаю, у вас похмельный синдром…
— Значит, не купишь водки?
— Вам пить нельзя, мне тоже, я за рулем. — Решив отвлечь его от навязчивой идеи, Георгий Сергеевич спросил: — Что вы теперь делаете? Работаете? Кем?
— По снабжению, — ответил тот, глядя на него вялым, рыбьим взглядом.
— По снабжению кого?
— Саддама Хусейна и «Абу Саяф». Слыхал?
Вдруг его шатнуло в сторону. Он схватился за живот, согнулся, как от удара, и его вырвало гущей темно–красного цвета. Георгий Сергеевич вскочил с места.
— Неужели никого нет дома? У вас язвенное кровотечение! Где телефон?
— Много знаешь, сука. Нельзя мне болтать. Уходи.
— Эдуард, спустимся. Довезу до больницы. Вам необходимо переливание крови, можете умереть.
— Ушлый! За марками припер? Хотел меня ограбить? Сейчас вызову охрану.
Георгий Сергеевич двинулся вон из квартиры. Хлопнул за собой дверью.
…Вернувшись домой, он набрал номер Центропункта, назвался, продиктовал адрес Эдуарда, сообщил, что у того прободение язвы, что он пьян. Дежурная «Скорой» пообещала немедленно госпитализировать больного и после обязательно позвонить.
Долго Георгий Сергеевич ждал этого звонка.
Все ему было противно, и прежде всего он сам себе стал противен с этой погоней за дармовыми марками. Противно ощущение какой-то жуткой правды, прозвучавшей в невольно вырвавшемся признании «хорошенького–пригоженького». Конечно, и тогда, пятьдесят лет назад, говоря о Барселоне, и теперь— о том, что он участвует в снабжении террористов, видимо, российским оружием, он мог врать. Но чувствовалось— здесь есть что-то, переворачивающее привычный порядок вещей, некая подлая, закулисная сторона…