45 историй
Шрифт:
Стало видно, как вдалеке сверкает морем огней знаменитая площадь. Но они свернули к полураскрытым воротам старинного литья, вошли во дворик, напоминающий испанское патио — с растущей в кадушке задумчивой пальмой, какими-то цветами в больших вазонах.
— Как же они зимуют?
— Зимой здесь достаточно тепло, — седой человек остановился перед дверью подъезда, повернул к спутнику погрустневшее лицо. — Должен предупредить: жена не очень хорошо себя чувствует, уже полгода или год. Ничего–ничего! Все вместе поужинаем, расскажете о Москве.
Пятикомнатная
За изысканным ужином, поданным в тарелках антикварного сервиза, попивая коллекционное бордо, гость отвечал на расспросы хозяев о Москве, о немногочисленных общих знакомых.
Жену знаменитого физика он раньше не знал. Она тоже оказалась эмигранткой из России. Встретились и поженились они уже здесь, в Париже.
Рано поседевшая, изможденная, она, перед тем как подать кофе, вынула из нагрудного кармашка платья флакончик, вытряхнула две таблетки, бросила в рот, запила водой. — Видали? По пригоршне в сутки, — нахмурился муж. — И еще каждый раз на ночь капли снотворного…
По морщинистым щекам женщины поползли слезы. Она вышла.
Гость понимал — его пригласили в смутной надежде на чудо: знали, что он— целитель.
За то время, пока ее не было, он услышал о том, что, несмотря на многочисленные обследования, в том числе томографию мозга, консультации у врачей самых разных специальностей, установить, почему она за год похудела почти на тридцать килограммов, стала нервной, отчего каждую ночь снятся кошмары, установить не удалось.
— Был какой-нибудь стресс? Переживание? — спросил гость. — Не думаю. Все у нас было нормально. Сопровождала меня в поездках по университетам, увидела весь мир. У нас небольшая вилла в Испании. Теперь ни ногой. Разве к врачу–психоаналитику. Трижды в неделю. Страшно дорогой. Получается— работаю на него.
— Как он ее лечит?
— В основном разбирают сны. Все эти кошмары.
— Что же ей снится?
— Отрубленные головы, экскременты… Иногда ее тошнит среди ночи. Жизнь превратилась в ад.
— У нее есть профессия?
— Искусствовед, специалистка по французской живописи восемнадцатого века. Начала было работать в Лувре… Этот психоаналитик допытывается, не снятся ли фаллические символы, велел завести записную книжку для записи снов. — Дождь пошел. — Она внесла подносик с кофе и вазочкой, доверху наполненной бисквитами. — У вас нет зонтика. Будете идти обратно, дадим вам каскетку. Ну, кепку. У мужа их много, штук шесть.
— Спасибо.
— Ты, конечно, уже обо всем рассказал? Жаловался? — она подсела к столу, утопила лицо в ладонях. На пальцах блеснули кольца.
— А я не хочу, не хочу умирать в тридцать восемь лет! Что со мной? Как вы думаете, что со мной?
Гость поднялся из-за стола, подошел к окну, сдвинул тюлевую гардину.
На улице действительно шел
— Глисты, — сказал он, обернувшись.
И в ту же секунду понял по выражению изменившихся лиц хозяев, что смертельно оскорбил и их, и этот дом, и чуть ли не весь Париж.
Ничего не оставалось, кроме как попрощаться и уйти в дождь без кепки. Которую ему уже не предложили.
…Через несколько месяцев какой-то математик, вернувшийся в Москву из Франции, завез ему флакон мужской туалетной воды «Ален Делон» и благодарственное письмо от супругов.
Ястреб
Так получилось, что девочка за все десять лет своей маленькой жизни не знала горя. Серьезно не болела. Не расставалась с родителями, которые ее очень любили.
В день окончания третьего класса папа подарил ей глобус Земли, мама— желтенькое платьице с голубыми васильками по подолу и настоящий, «взрослый» атлас республик Советского Союза. Они знали о возникшем пристрастии дочки к географии.
В июне отец— бывший фронтовик, инженер железнодорожных войск— был направлен в длительную командировку на целинные земли проектировать рельсовые пути к элеваторам для вывоза предполагаемых урожаев зерна. Мать провела свой отпуск с дочкой на даче знакомых в подмосковной Тарасовке.
В начале августа пришла пора возвращаться на работу в больницу— она была хирургом.
Пришлось, пусть с опозданием, отвезти дочь в пионерлагерь, на третью смену.
В первый же день девочка обошла всю территорию.
Пахло смолистыми соснами. В пучках солнечных лучей над аккуратными газонами то появлялись, то исчезали бабочки. За утоптанным пространством линейки с ее высоким флагштоком и выгоревшим флагом сквозь щелястые доски забора виднелась слепящая гладь лесного озера. Изредка по ней скользили лодки с удильщиками или парочками.
Перед обедом она обнаружила пристроенную к столовой терраску, где размещался живой уголок. В трехлитровой банке среди воды и камешков жили лягушата, в картонной коробке шуршал набросанной травой и листочками ежик. Тут же, на столе, заполнив собой проволочную клетку, сидела большая коричневая птица.
— Новенькая, в какой спортивной секции будешь заниматься? — окликнул ее пробегавший мимо худой усач со свернутой тетрадкой в руке.
— Не знаю.
— Как «не знаю»? К концу третьей смены, в честь закрытия лагеря будем готовить спартакъяду. Меня зовут Ашот Ашотович. Подойди к стенду с распорядком дня. Там висит список спортивных секций. Это рядом с волейбольной площадкой. Выбирай! Нельзя не участвовать в спартакъяде!
После обеда девочка нашла волейбольную площадку и деревянный стенд с распорядком дня и прикнопленной бумажкой со списком. Секций было много, футбольная, волейбольная… Показалось, что лучше всего записаться в секцию художественной гимнастики. Ей понравилось слово — «художественной». Наступило время мертвого часа.