45 историй
Шрифт:
То вытягивая ноги и откидывая назад на спинку кресла затекшее тело, то подбираясь при очередном приливе пассажиров, слушая объявления по радио на английском и испанском языке о начале регистрации на очередной рейс, я старался поддаться своеобразному очарованию благодушной, почти праздничной атмосферы.
Впервые объявили о задержке рейса в Женеву. Несколько суетливая дама подвела и усадила в стоящее рядом со мной свободное кресло старушку в милых кудряшках. При ней была палка, которая грохнулась на пол, как только компаньонка старушки убежала
Я поднял палку, подал владелице.
— Мерси, мсье! — она улыбнулась, достала из кармана кофточки круглую коробочку, сняла крышку и предложила мне взять карамельку.
Я отказался и в свою очередь предложил ей угоститься бисквитом из наполовину опорожненной пачки.
Она взяла. Как ни странно, при моем ничтожном знании французского, мы разговорились.
Я испытывал удовольствие уже оттого, что заговорил после многочасового молчания. С еще большим удовольствием я отправился искать туалет, попросив доброжелательную собеседницу приглядеть за моим багажом.
…Перед тем как выйти из туалета, подошел к умывальнику вымыть руки, и тут за спиной раздался голос:
— Сеньор…
Обернулся. Возле кафельной стены на корточках сидел мальчик лет семи. В драном свитерке, шортах. С накрашенными губами!
Он сделал пальцами неприличный жест, развернулся ко мне спиной и приподнял попку.
Я вылетел в зал. Издали увидел— старушка успокоительно махнула мне ладонью. Доставая на ходу сигарету из пачки, чуть не ткнулся лицом в стеклянные двери. Они разошлись передо мной.
С дымящейся сигаретой в зубах стоял перед красноватым, угасающим солнцем Испании, лихорадочно думал: «Как я его не заметил при входе в туалет? Вообще, откуда он взялся? Худой, тени под глазами…»
Швырнул сигарету в урну, вернулся в зал как раз в ту минуту, когда компаньонка поднимала старушку из кресла. Она опять помахала мне, улыбнулась на прощание, тряхнув своими кудряшками.
Я не знал, что мне делать. Отнести мальчику остаток бисквитов? Но я боялся его, как, видимо, будут бояться земляне существ с другой планеты…
Пошел в глубину коридора навстречу тайной агентше. Остановил. Как мог, по–английски, по–немецки, по–французски втолковывал: нужно немедленно спасти ребенка.
— Мы знаем, — она пренебрежительно улыбнулась. — Марокко. Эмиграция.
Двинулась в зал.
Я ринулся за ней, побежал. И увидел, как к тележке с багажом торопливо приближаются мои вернувшиеся из города попутчицы.
По радио объявляли о регистрации на рейс Аликанте— Москва.
Джим
Там, дома, из окна его берлоги на одиннадцатом этаже видна была статуя Свободы. С течением лет она все меньше нравилась ему, и он думал, что было бы лучше, если бы скульптор вместо этой истуканши с невыразительным лицом и факелом в руке взял за образец мятежную девушку из картины Делакруа «Свобода на баррикадах».
Здесь же, в Москве, кроме густой кроны дерева,
Бородатый человек с завязанной узелком жидкой косичкой на затылке оторвал локти от мокрых перил лоджии, со стоном разогнулся и повлек себя в комнату. Покряхтывая, придерживаясь то за шкаф, то за кресло, добрался до постели. — Нужно хотя бы снять ботинки, — сказал он вслух. — Для приличия. Толи трещина в ребре, то ли сломано. И что-то с шеей. И затылок саднит… «Скорая» ко мне не приедет, до завтрашнего вечера никто не придет…
Ботинки он все-таки снял, в три приема. Уложил себя поверх покрывала. Закрыл глаза. И увидел дерево, каким оно бывает днем: с поблескивающей среди желтеющих листьев леской, застрявшими в ветвях пластиковыми пакетами, тряпкой и чьими-то трусами— всем тем, что с верхних этажей сбросили жильцы или сдул ветер. Десятый день гостил он в этой квартире уехавшего вчера в командировку друга и все больше проникался сочувствием к несчастному дереву.
Лежал на спине, чувствовал, как кружится голова.
…Два часа назад здоровенный метрдотель с официантом выбросили его из опустевшего к полуночи зала ресторана. Ресторан находился на втором этаже.
Пьяный, он катился вниз по ступеням, пытался хоть за что- нибудь ухватиться. Было смешно и больно.
Двое полузабытых, еще школьных приятелей пригласили его, заезжего американца, поужинать, ушли, уплатив за еду и выпивку; а он ни за что не хотел уходить, остался, слушая тихую джазовую музыку, как привык это делать в Нью–Йорке после смерти жены. В Нью–Йорке можно было сидеть хоть всю ночь.
Чтобы не так кружилась голова, он открыл глаза.
Колеблемая дождем тень дерева чуть шевелилась на потолке.
«Еще хорошо, что не было с собой бумажника с паспортом, обратным билетом и остатками долларов», — с запоздалой тревогой подумал он, вспомнив, как таксист сначала не впускал его в машину— пьяного, покрытого кровоподтеками, а потом, когда он, обнаружив в кармане пиджака русскую сотенную, сунутую на прощание приятелями, продемонстрировал ее водителю, тот соблазнился. Тем более, ехать было недалеко. — Сукин сын! Не побрезговал вытащить авторучку, шарил в карманах, — пробормотал он. Попытался повернуться со спины на бок, чтобы не видеть шевелящейся по потолку тени, отчего еще больше кружилась голова, и застонал.
Дуло. Он досадовал на себя, что оставил дверь лоджии открытой. С другой стороны, порывы холодного воздуха вроде бы выветривали муть из головы.
Перед тем как совсем заснуть, он вспомнил, что в застегнутом на пуговицу заднем кармане брюк у него есть заначка— несколько десятков рублей, которых должно хватить на водку, чтобы опохмелиться утром.
Вот так же, порой не раздеваясь, чувствуя, что опускается, засыпал он на диване в своей нью–йоркской комнатке–студии с газовой плитой и холодильником в углу.