4891
Шрифт:
— Вы еще дурнее, чем я думал! — заорал он. — Считайте, я ничего не слышал, а вы — ничего не говорили. А то будут вам и ПМЖ, и Заколоченная лоджия в одном флаконе, у Мамы Гуантанамамы под юбкой. Пшли вон, маразматики!
Истерики ринулись в дверь с перекошенными нацлицами.
— И чтобы точку над «i» мне нашли! — напутствовал их атаман. Делать нечего, стали искать дальше, но все бестолку. Отчаявшись, решили хотя бы дорисовать. Это тоже оказалось непросто, в Курене оставалась пара сделанных в Красноблоке печатных машинок ТАРАНЬ, но и там буква «i» отсутствовала. Единственное, на что хватило истериков, так это выковырять из регистра впавшую в опалу «и». Однако припаять на освободившееся место «i» не вышло. Все паяльники еще в Перекраску разобрали рэкетиры, а
— Геннад Первый? — осведомляются гусары, сверля меня испепеляющими взглядами. — Это как понимать? Аристократ?
Естественно, они валяют дурака, но мне не стоит им на это указывать. Их территория — их правила.
— Меня зовут Геннадий Офсетов, — спокойно говорю я. — Здесь же написано…
— Написано… — фыркают они. — Каракули хреновы…
Пожимаю плечами. Что сказать, после вмешательства Кур1нной канцелярии Домостроевское тавро, нанесенное на запястье при рождении, претерпело существенные изменения и теперь действительно выглядит нечитабельно. Изначально там был указан индивидуальный идентификационный номер бойца, фамилия, имя и отчество. Затем, в соответствии с нормами Западного крыла, отчество вымарали, имя с фамилией поменяли местами, а вместо номера бойца, он в Красноблоке соответствовал номеру закрепленной за стройбаном многоцелевой саперной лопатки, влепили слово «пан».
— Где проживаете, пан Геннад? — с неприязнью осведомляются гусары. На обоих физиономиях скепсис.
С адресом тоже неразбериха. Раньше на запястье стояло клеймо по Форме №3, где четко, черным по белому, слева направо, последовательно перечислялись номера укрепрайона, отряда (в случае вероломного нападения он разворачивался в пехотную роту), казармы и койки постоянной приписки бойца. Так было заведено со времен Большого Брата В.В., и, хоть я его, к счастью, не застал, родившись в куда более гуманную эпоху, когда сами казармы перестроили в крохотные квартирки, нормы учета живой силы, заведенные им, все равно соблюдались неукоснительно. Теперь, после обработки пемзой и новой неказистой татуировки поверх старого тавра, у меня на запястье полнейший бардак. А уж как я намучился, когда при перерегистрации сводили старые надписи, причем, без полагавшейся по закону местной анестезии, бутылку с которой кто-то из клерков немедленно свинтил…
— С какой целью покидали Содружество? — играя скулами, уточняют насиловики.
— Ходил на Неприсоединившиеся этажи, — как можно более спокойно, отвечаю я.
— С какой целью, спрашиваю!
— За тапками… — киваю на туго набитый баул. С самым дружелюбным видом, даю понять, что готов поделиться по первому слову.
— Откуда мне знать, что у вас там не бомбы? — хмурится один из насиловиков.
— Принимаем клиента? — вторит ему другой. В принципе, насиловики не имеют права на меня наезжать. Мы же не в Красноблоке, в конце концов, а они — не заградотряд. После Перекраски, в качестве утешительного приза, бывших стройбанов снабдили целым букетом прав. Правда, злые языки говорят, это было сделано специально, чтобы правохоронители не сидели без дела. Надо же им что-то попирать, иначе они потеряют форму.
Расшнуровав мешок, демонстрирую содержимое. Показываю квитанцию Тапочного сбора. Как и ожидалось, бумажка не производит на гусар особого впечатления.
— Вчера какой-то шахид мокрые носки на лампочки в душевых натянул… — многозначительно начинает старший наряда…
Ого! — успеваю подумать я, внутренне сжимаясь от одного этого страшного слова. В плотной зловонной атмосфере зловещий термин становится практически осязаемым. Вопреки нестерпимой духоте, ощущаю неприятный холодок в груди. Только шахидов мне не хватало. Это чрезвычайно опасные жильцы. Опричнина самоотверженно бьется с этой напастью не первый год с тех самых пор, как сковырнула Баобабского, уличив всесильного пузыря в преступных связях с ними. И, хотя опричники добились определенных успехов, в частности, выявили и вынудили главного шахида, маскировавшегося
— Я тут ни при чем, — безуспешно пытаюсь придать голосу твердость.
— Если ни при чем, чего так нервничаете? — бросает мне один из гусар.
— Никто не говорит, что вы лично марались, гражданин, — вставляет другой. — Есть свидетельские показания, по ним уже составлен словесный портрет. Шахиды выглядели стандартно, бритые черепа, выкрашенные зеленкой бороды, тупые рожи…
— Значит, я могу идти?
— Не спешите, уважаемый! — теперь в голосе насиловиков — угроза. Они снова начинают поигрывать своими тяжеленными бутылками с Шампанским. — С исполнителями-то — все ясно. А вот кто надоумил зверьков, которые умеют натягивать одних овец, натягивать на электроприборы носки…
— Намекаете, это сделал я?!
— Следствие разберется, жилец. Не надо голоса повышать. Проедем в участок, снимем отпечатки с ваших тапок…
— Они — не ношенные. Мои тапки — с ценниками!
— Ясно, что с ценниками. Экспертиза установит, когда вы их прикрутили…
— Давайте я вам пару пар тапок прямо тут отдам…
— Взятку предлагаете, жилец?
Избавление приходит неожиданно и с той стороны, откуда я не ждал. Из-за спины доносятся шаркающие шаги. К нам кто-то приближается, судя по походке и порывистому дыханию, нагруженный тяжелой поклажей. Пару минут, и в поле зрения показывается атлетически сложенный незнакомец, одетый куда причудливее меня. На нем пятнистая униформа ополченца, лица не разглядеть под балаклавой, видно только, что нос крючковатый, а глаза восточные, карие. В бесчисленных карманах разгрузки позвякивают отмычки от дверных замков. Странный незнакомец приветливо машет гусарам рукой в митенке, те обмениваются короткими встревоженными взглядами, уловив их, покрываюсь гусиной кожей. Подрывник знает, что у них на уме. Но мне снова невероятно везет.
— Можете идти, жилец, — неожиданно командует старший наряда, делая знак напарнику, чтобы спрятал отобранные у меня тапки в сумку. — Все, не задерживаемся, освобождаем коридор!
Все еще не веря своему счастью, чуть подаюсь вперед и роняю вполголоса:
— Товарищ лейб-гусар, но ведь это же ша…
— Какой шахид, жилец, вы что, белены объелись?! — рявкают в ответ гусары. — Бондаря Федорчука не узнаете?!
— Бондаря Федорчука?! — ошарашенно таращусь на самого прославленного режиссера Собора, создателя культовой «9-й рвоты».
— Завтра праздничный концерт по случаю Дня Опричника, — сообщает лейб-гусар доверительно, неожиданно сменив гнев на милость. — В Центральном актовом зале дают. Сам Иосиф Омон будет петь про то, с чего начинается Блок родной, и чем, блядь, заканчивается для мудаков, которым что-то не нравится. Они на пару с Примандой зажгут. А товарищ Федорчук покажет новое реалити-шоу, Дранг нах Норд-Остен. Верно я говорю, Бондарь?
— Дранг нах, — кивает режиссер, бросая на пол тяжеленный рюкзак, через затянутую шнурком горловину которого виднеются чувяки — теплые вязанные носки из мягчайшей овечьей шерсти. Пар, пожалуй, пятьдесят, а то и больше. — Ассаляму алейкум, уважаемые.
— Алейкум ассаляму, — хором откликаются лейб-гусары. Пожалуй, мне точно пора сматываться, пока они втроем не передумали. Взвалив на плечо баул, двигаю дальше, как говорится, от греха.
— Прихади на канцерт, дарагой, — бросает мне в спину великий режиссер. — Красыва будет. Беслана спраси, тэбя сразу прапусят…
— Непременно, — откликаюсь я, прилагая неимоверные усилия, чтобы не кинуться наутек. Сердце колотится, как у зайца, но я заставляю себя идти медленно, с достоинством. Хотя и обливаюсь холодным потом, вдруг окликнут. Когда гусары и Бондарь остаются за изгибом коридора, набираю ход, перехожу на быстрый шаг. Вскоре уже бегу, плюнув на повышенный расход кислорода. Баул болтается за спиной, и я с трудом удерживаю равновесие. Одно радует: коридор плавно идет под гору.