72 метра
Шрифт:
— Вижу, что как с дерева сорвался. Ну, здравствуй.
— Прошу разрешения к ручке подбежать, приложиться, прошу разрешения припасть.
— Я тебе припаду. Слушай, Петровский, ты когда станешь офицером?
— Никогда, Александр Иваныч, это единственное, что мне в жизни не удалось.
Начштаба у нас свой в доску. Он старше меня на пять лет, и мы с ним начинали с одного борта.
— Ладно, — говорит он, — иди к своему флагманскому и передай ему все, что я о нем думаю.
— Эй! Покажись! — кричу я и уже иду по коридору. — Где там этот мой флагманский? Где
Вхожу к Славе в каюту, и Слава уже улыбается затылком.
— Это ты, сокровище, — говорит Слава.
— Это я.
Мы со Славой однокашники и друзья и на этом основании можем безнаказанно обзывать друг друга.
— Ты чего орешь, полудурок? — приветствует меня Слава.
— Нет, вы посмотрите на него, — говорю я. — Что это за безобразие? Почему вы не встречаете на пирсе свой любимый личный состав? А, жабеныш? Почему вы не празднично убраны? Почему вы вообще? Почему не спрашиваете: как вы сходили, товарищ Петровский, чуча вы растре-бученная, козел вы этакий? Почему не падаете на грудь? Не слюнявите, схватившись за отворот? Почему такая нелюбовь?
Мои монологи всегда слушаются с интересом, но только единицы могут сказать, что же они означают. К этим единицам относится и Слава. Монолог сей означает, что я пришел с моря, автономка кончилась, и мне хорошо.
— Саня, — говорит мне Слава, пребывая в великолепной флегме, — я тебя по-прежнему люблю. И каждый день я тебя люблю на пять сантиметров длиннее. А не встречал я тебя потому, что твой любимый командир в прошлом, а мой начштаба в настоящем задействовал меня сегодня не по назначению.
— Как это офицера можно задействовать не по назначению? — говорю ему я. — Офицер, куда его ни сунь, — он везде к месту. Главное, побольше барабанов. Больше барабанов — и успех обеспечен.
— Пока вы там плавали, Саня, у нас тут перетрубации произошли. У нас тут теперь новый командующий. Колючая проволока. Заборы у нас теперь новые. КПП еще одно строим. А ходим мы теперь гуськом, как в концлагере.
— Заборы, Слава, — говорю ему я, — мы можем строить даже на экспорт. Кстати, политуроды на месте? Зам бумажку просил им передать. (Политуроды — это инструкторы политотдельские: комсомолец и партиец.)
— На месте, — говорит мне Слава. — Держитесь прямо по коридору и в районе гальюна обнаружите это гнездо нашей непримиримости.
— Не закрывайте рот, — говорю я Славе, — держите его открытым. Я сейчас буду. Только проверю их разок на оловянность и буду.
Заменышей я нашел сидящими и творящими. Один лучше другого. Оба мне неизвестны. Боже, сколько у нас перемен. А жирные-то какие! Чтоб их моль сожрала! Их бы под воду на три месяца да на двухсменку, я бы из них людей сделал.
— Привет, — говорю я им, — слугам кардинала от мушкетеров короля. Наш зам вам эту бумажку передает и свой первый поцелуй.
— Слушай, — обнял я комсомольца, — с нашим комсомолом ничего
— Нет, а чего?
— Ну, заборы у вас здесь, колючая проволока, ток вроде подведут.
Чувствую, как партия напряглась затылком. Пора линять.
— Все! — говорю им. — Работайте, ребята, работайте. Комплексный план, индивидуальный подход, обмен опытами — и работа закипит. Вот увидите. Новый лозунг не слышали? «Все на борьбу за чистоту мозга!»
Я вышел и слышу, как один из этих «боевых листков» говорит другому:
— Это что за сумасшедший?
— Судя по всему, это Петровский. Они сегодня с моря пришли. Страшный обалдуй.
Конспект
Все! Попался-таки! Мой конспект попался на глаза заму. Я увлекся и не успел его спрятать. Зам вошел, взял его в руки и прочитал название — красное, красивое, в завитушках:
«„Падение Порт-Артура“, В. И. Ленин, ПСС, т… стр…»
Под ним почерком совершенно безобразным шло: «Он упал и загремел в тазу…»
Зам посмотрел на меня и опять в конспект.
«Голос: И хорошо, что упал, а то б туда служить посылали».
— Это что? — спросил зам. — Конспект?
— Конспект, — отважно ответил я. Отчаяние придало мне силы, и какое-то время мне даже было жаль зама.
Он тем временем снова углубился в изучение текста:
«Ночь плывет. Смоляная. Черная. Три барышни с фиолетовыми губами. Кокаиновое безумство. Лиловые китайцы. Погосы-кокосы. Сотня расплавленных лиц громоздится до купола. Распушенная пуповина. И зубами за нее! И зубами! Красные протуберанцы. Ложатся. Синие катаклизмы. Встают. Болван! Не надо читать. Надо чувствовать. Брюшиной. Стихи: Ландыш. Рифма — Гадыш. Неба нет. Вместо него серая портянка. И жуешь ее, и жуешь! „Кого? Портянку?“ — „Это уж кто как понимает“».
— Александр Михайлович, что это?
Видите ли, весь фокус в том, что у меня два конспекта в тетрадях совершенно одинакового цвета. В одной я пишу настоящий конспект первоисточников, а в другой — свои мысли и всякую белиберду из прочитанного и храню все это вместе с секретными документами, потому что у нас же свои мысли просто так не сохранить: обязательно через плечо влезет чья-нибудь рожа. Поэтому над мыслями я писал наиболее удачные заголовки работ классиков марксизма. Писал крупно и красиво. Влезет кто-нибудь: «Что пишешь?» — и ударит ему в глаза красный заголовок, после чего он морщится и гаснет. А с замом осечка произошла: сунулся и вчитался. Просто непруха какая-то!
— Что-о де-лать! — по складам прочитал зам осевшим голосом. — Полное собрание сочинений… так… что делать…
«И встал! И тут во всей своей безобразной наготе встал вопрос: что делать? Потом он взял и сел».
«Ради бога! Ради бога, не надо ничего делать! Ради бога! Сидите тихо и не шевелитесь…»
«Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного труда…»
«Члены моего кружка — кружки моего члена».
«Кавказ: „Слушай, а! Па иному пути пайдем! Не нада нам этой парнаграфии — „Горе от ума“, „Ревизор“, Гоголи-моголи!“»