72 метра
Шрифт:
Да-да, я почти забыл о Бегемоте, или, во всяком случае, мне так казалось до того момента, как мне позвонила его жена.
…Она мне что-то говорила…
Бегемота только что внесли домой какие-то люди.
Из всего я запомнил, что его внесли домой какие-то люди, он был весь в колотых ранах, но еще жив.
Знаете, я всегда считал себя нечувствительным человеком, а тут вдруг под рубашкой стало мокро от пота и душно, душно…
Семь
Занятия
Должен вам доложить, брюхоногие, что во вторник у нас в базе наблюдались занятия по специальности,
по случаю которых командующий — имя-наше-Паша — пригласил к себе командиров кораблей, чтобы лично подергать их за трепетные семяводы;
а зам командующего по механической части, внук походного велосипеда, собрал всех своих долбанутых механиков, чтоб собственноручно задушить всякие вредные инициативы;
и командир 32-й вредоносной дивизии атомных ракетоносцев, рожденный в полутьме на ощупь, обязал четыре экипажа появиться в районе пирса № 7 на показательное учение по взрыву химической регенерации;
а на подводной лодке К-213 как раз в эти минуты с помощью все той же регенерации делали большую приборку в боевой рубке,
для чего голыми неуклюжими матросскими руками были разломаны свежие пластины регенерации, накиданы в банку и залиты водой,
после чего банку оттащили в боевую рубку.
И вот уже командующий взялся за командирские семенники юдольные,
флагманский мех — за зародыши инициативы,
а матрос взялся за тряпку,
которую через секунду-другую он обязательно окунет в кипящее месиво,
и в районе пирса № 7 построились в каре четыре экипажа: «Равняйсь! Смирно!» —
а в середине этого каре был разложен гигантский костер,
куда под пристальными взглядами командира дивизии и флагманского химика швырялись пластины регенерации вперемешку со всяческим мусором,
которые ядовито шипели и плавились, да только никак не взрывались, тетю за титю,
отчего каре постепенно сжималось,
поскольку всем хотелось не пропустить сам взрыв,
и что только не лили, не бросали в костер, жареные фазаны и святые угодники — и турбинное масло, и ветошь отечественную промасленную, и прочее, и прочее — а взрыва все нет и нет!
А без взрыва как объяснить, что регенерация штука чрезвычайно опасная и за ней нужен глаз да глаз?
Никак не объяснить.
И командир дивизии нервничает, всем понятно почему, и обзывает флагхима по-всякому.
И тут матрос, недоношенный эмбрион кашалота-карлика, возжелавший заделать приборку в боевой рубке,
окунает-таки руку, сжимавшую тряпку, по локоть в банку с яростно булькающей регенерацией,
и тряпка, чесотка женская, африканская,
а банка вылетает из рук оторопевшего матроса и летит вниз, в центральный пост,
где она бухается оземь, остается стоять вертикально и начинает пылать жутким пламенем;
а за ней слетает матрос,
который для предотвращения горения банки — ничего лучше-то нет — садится на нее сверху жопкой,
пытаясь-таки потушить, отчего у него сейчас же выгорает половина вышеназванного места к тому самому моменту, когда командующий — имя-наше-Паша — уже перещупал почти все семенники юдольные,
а главный механик, дитя убогое трехколесное, настроил своих механических уродов на службу дорогому Отечеству, а на пирсе № 7 — «Равняйсь! Смирно!» — все еще никак не взрывается та злосчастная регенерация,
вокруг которой продолжает сжиматься кольцо алчущих взрыва.
И вот все увидели, что из подводной лодки К-213, где сгорела уже половина вышеуказанной задницы, валит дым.
Командиры срываются с места, разбрасывая омертвелый эпидермис, и бегут туда,
возглавляемые командующим, только что щупавшим их семенники;
к ним присоединяются механики с задушенной инициативой,
и пожарный катер под командованием старшего лейтенанта Ковыль — знаменитого тем,
что он несусветный пьяница, мечтающий уволиться в запас,
для чего он каждый вечер с пионерским горном и барабаном закатывает концерт под окнами командующего,
за что его непременно сажают в тюрьму,
то есть в комендатуру,
но утром неизменно отпускают,
потому что пожарным катером командовать некому,
а он бегом к командующему и встречает его у подъезда рапортом,
что, мол, по вашей милости отсидел всю эту ночь в
застенке, ваше благородие, без всяческих замечаний —
и вот этот катер под командованием столь замечательной личности
начинает выписывать по акватории загадочные окружности, завывая и подлаивая, поливая все из брандспойта,
а из лодки, продолжавшей дымить,
появляется процессия, бережно ведущая под руки моряка, раздетого догола,
а ведут его в госпиталь воссоздавать искалеченные ягодицы,
а на пирсе № 7 все еще по инерции сжимается кольцо
вокруг костра,
куда все еще летит регенерация и горючие материалы,
а она не взрывается, хоть ты тресни.
И вот уже командиры и механики смешались на бегу в хрипящую и дышащую ужасом черную массу,
а впереди бежит командующий, белый, как конь командарма Чапаева,
совершенно запамятовав, что у него для передвижения имеется машина,
а навстречу им ведут морячка половинножопого, и старший лейтенант Ковыль, подбираясь к пожару и к собственной демобилизации,