76-Т3
Шрифт:
— Я к вам за своей книгой.
— Ее взял Фельдман.
— Идем заберем, — взяла она Артамонова за руку, как понятого.
— Если он дома.
Фельдман был дома. Он только что перекусил и весь отдался пищеварению.
— Ты, помнится, брал книгу, — начал Артамонов.
— Какую? — попытал Фельдман.
— Красная такая, «Анжелика и король», — напомнила Татьяна.
— Что-то не помню. — Фельдман, лежа на кровати, перебросил нога на ногу.
— Да ты что! — набросилась Татьяна. — Мне ее с таким треском дали почитать!
— Красная? — переспросил Фельдман. — Да, да, припоминаю. Ее украли.
— Ты в своем уме! Мне ведь
— Скажи, что книга совершенно не интересная, — нисколько не сочувствуя, промолвил Фельдман.
— Ты припомни, кто к вам в последнее время заходил, — уже мягче заговорила Татьяна. — Может, отыщется.
— Здесь проходной двор. Разве уследишь, кто _приходит, кто уходит.
— Что же делать? — приуныла Татьяна.
— Ничего. Это уже бесполезно, — оборвал Фельдман последние надежды на возврат. — В общаге, если что уводят, то с концами, — дал он понять, что разговор исчерпан.
— Если вдруг объявится, верни, пожалуйста, — попросил Артамонов.
— Конечно, — обнадежил его Фельдман. — Если объявится.
Артамонов с Татьяной вышли, а сожители Фельдмана прыснули в подушки комедия пришлась на тихий час. В сотый раз Фельдман разыграл перед ними подобную драму. У него было пристрастие собирать книги именно таким способом — попросить почитать и любыми неправдами не возвратить. В его чемоданах под кроватью собралась порядочная библиотека. Фельдман ни разу не повторился в причинах пропажи взятых напрокат книг. Они исчезали из комнаты гетерогенными путями — их сбрасывали с подоконника обнаглевшие голуби, дежурные случайно опускали их в мусорное ведро, сдавали в читальный зал вместо учебников, и вот теперь — украли.
Объяснялся Фельдман всегда самыми невинными словами, так что все виндикации хозяев теряли юридическую силу.
— Моли бога, что книга Татьянина, а не Артамонова, — сказал Мучкин. — Я бы тебя вмиг сдал.
— Как будто я собираю для себя! — возмутился Фельдман. — Вы что, не читаете эти книги! Никто из вас шагу не сделал в городскую библиотеку! Все кормитесь отсюда! — пнул он ногой чемодан под кроватью.
— Мы, это… в смысле… вернуть, — заворочался Матвеенков.
— Зачем? Если вернуть, они потеряются и затреплются все равно. И сгинут. А тут они все целы, все в полном порядке. Я отдам, но потом, после института. Если их захотят взять. В чем я лично сомневаюсь.
НЕВЕЖЛИВОСТЬ КОРОЛЕВЫ НАУК
— Сил нет! — пожаловался Гриншпон Бирюку. — Переводы замучили. Карпова нас просто взнуздала!
— Переводы? — переспросил Бирюк. — Кто у вас по математике?
— Читает Гуканова, по практике — Знойко.
— Дмитрий Василия? И ты плачешь! Тебе известно, что Знойко — человек с большой буквы? Он знает три языка. Вы его привлеките. Так и скажите: довольно, Дмитрий Васильевич, ваших интегралов! По английскому — сплошные завалы. Смело подсаживайтесь с текстом. Прямо на занятиях. Никуда не денется. Он безотказный. Будет работать, как трансформатор. Тыщи, хехе, вот проблему нашел!
Гриншпон опрометчиво поделился новостью. На Знойко насели. Дмитрий Васильевич попыжился, помялся и начал переводить. Без словаря, прямо с листа. Группе это представлялось какой-то игрой, несерьезностью, шуткой. Когда кто-нибудь переигрывал и в просьбу перевести пару абзацев подбавлял толику веселой наглятинки, чувствительные единицы впадали в неловкость. Обстановка на практической математике стала отступать от начал, заложенных
Особенно на ниве ускоренного перевода преуспевал Климцов. Он испытывал наслаждение от того, что взрослый человек безропотно подчиняется. Когда Климцов подсаживался с текстом, Знойко терял последнюю волю. Климцов бесцеремонно обращался к нему на ты и совершенно не задумывался, откуда у гениального человека столько безволия. Было непонятно, зачем Климцов втянулся в игру, английский он знал лучше других.
— Знаете, — сказал Кравцов, — Дмитрий Васильевич не всегда был таким. Если верить брату, не так давно Знойко представлял собой интересной наружности мужчину.
— Заливай! Что-то не верится, чтобы у него так быстро выпали волосы и распухли щеки!
— Нехорошо смеяться над физическими дефектами, вступилась Татьяна.
— У него не дефекты, у него одни эффекты!
— Так вот, — Кравцов поудобнее устроился на подоконнике, — в свое время Дмитрий Васильевич женился по любви и прилежно занялся наукой. Сотворил кандидатскую и намеревался представить ее в двух вариантах — на русском и на английском. Не успел он перевести, как жена сбагрила диссертацию близкому другу. Знойко любил жену и простил промах. После чего состряпал еще одну кандидатскую. На французском. Жена сплавила налево и этот скромный труд. На третий рывок в немецком исполнении у Дмитрий Василича не хватило морали. За одну ночь он посерел, потом зажил отшельником и деградирует посейчас.
— Байки, — сеял сомнения Артамонов, — из-за таких пустяков человек не может сделаться параноиком.
— Вспомни черчение, — навел его на доказательную мысль Кравцов. — Уведи у тебя пару раз перед защитой какой-нибудь курсовой, ты обошел бы Знойко по темпам падения!
— Я предлагаю больше не издеваться над ним, — сказал Кравцов.
— А кто над ним издевается? Мы просто шутим, состроил невинность Климцов.
— Шуточки добьют его.
— Если б только одна наша группа… Все равно остальные дотюкают, пессимистически заметил Нынкин.
— Может, на занятиях с нами он хоть чуточку придет в себя, — произвела рассуждения вслух Марина.
— Он не поймет, в чем дело, — продолжал Климцов.
— Как же английский? — спохватился Пунтус.
— Вот именно. Что вы расходились? Ну, пошутили немного, что здесь такого? — не отступал Климцов. Он вел все разговоры исключительно из чувства противоречия. Внутренне он согласился, что с этим пора кончать, но внешне держался до последнего.
— Эти шуточки похожи на игрушечный фашизмик!
– сказала Марина. Рядом с Кравцовым она могла выиграть любую битву.
— Во загнула! — притормозил ее Климцов. Сухая керамика его голоса была неприятной в жаркой аудитории и походила на лопатой о кирпич.
— Просто нет более подходящих слов.
— Ну, раз нет слов, зачем тогда соваться, когда разговаривают взрослые.
— В дальнейшем я лично буду пресекать поползновения на Дмитрий Василича! — вмешался Рудик.
— Если от этого будет толк, — щелкнул языком Климцов.
— Будет, — пообещал староста.
Шутки на математике прекратились. Знойко с опаской прислушивался к тишине. Ее никто не тревожил. Его никто не разыгрывал. Но ожидаемого не произошло. От тишины Дмитрий Васильевич свернулся, как трехмесячный эмбрион. Почувствовав снисхождение, он стал сильнее заикаться и конфузиться. Стирал рукавом мел с доски не только за собой, но и за отвечающими. Словно ждал более крутого подвоха.