76-Т3
Шрифт:
— Ящур! — воскликнул Пунтус.
— Ты стал похож на осла!
— Нет, на зайца! Которому лет триста!
— Прижми уши или надень шапочку!
— Теперь ты точно застрахован! Девочки будут шарахаться от тебя на проезжую часть!
— И уступать место в общественном транспорте.
— И в «Журавли» не пустят!
Артамонов, сохраняя невозмутимость, отправился в свою комнату и возлег в ботинках на кровать со словарем антонимов. Оригинальный — банальный, читал он вслух, оптом — в розницу, острый — тупой, долдонил он себе на ухо. Дожди хорошенько выдержали люд. В первый солнечный
Артамонов надрывно читал Зощенко. С него было проще открывать чисто интеллектуальный сезон. Если бы не Кант на пустом коврике…
Артамонов наткнулся на него, как на бревно. Коврик был без хозяина, вернее, без хозяйки — тапочки тридцать шестого размера говорили об этом. Тапочки, конечно, тапочками, но Кант… Возникло любопытство. Не всякий сможет читать Канта в пляжных условиях. Артамонов занял коврик и принялся ждать хозяйку. С сожалением обнаружил, что Кант не Эммануил, а Герман. Но деваться некуда — курок знакомства был уже взведен. Не утонула ли она, мелькнуло в голове Артамонова, слишком долго купается. Он начал осматривать берег — не собралась ли толпа по этому поводу.
Подошел Пунтус и сказал:
— Жертва полчаса сидит за раздевалкой и рисует крестики-нолики. Она зашла со спины. Твой зэковский затылок не вызвал у нее никакого доверия. С тебя три рубля на пиво.
— Где? — подхватился Артамонов.
— Видишь, ножки переминаются. Артамонов вздохнул и направился за раздевалку. Девушка хворостинкой рисовала головы. Их было уже с десяток. В профилях и анфасах угадывались знакомые личности.
— Вас шокировала внешность? — встал рядом Артамонов.
— Нисколько.
— Неужели?
— Вот вам крест.
— Если бы не друзья, мы с вами так и не встретились бы.
— Это на мне не сказалось бы никак.
— Почему? Я бы отнес ваши тапочки в милицию.
— Если бы я пошла следом, вас оттуда могли бы и не выпустить.
— Вы можете говорить что угодно, но об одном я вам должен поведать честно: в вашем коврике мне увиделась возможность будущего. Если сегодня часиков в девять вы окажитесь в «Журавлях», мы не разминемся.
— Вы уверены? — навела она на него свои токсичные в пол-лица глаза.
— Я расскажу вам массу интересных историй. Вплоть до того, что вы измените свою жизнь.
— Я впервые наблюдаю наглость в такой необычной форме.
— А насчет Канта… — Артамонов откашлялся, — я давно искал эту книгу.
— Вы всегда работаете под наив? — она стерла ногой нарисованное.
— Как вам сказать… вечером я объясню.
— Что ж, я подумаю.
— Вам ничего не остается делать. — Он посмотрел ей вслед и пожалел, что постригся под ноль.
Пунтус с Нынкиным поджидали его, чтобы уколоть, уличить, укорить и взять еще трояк на пиво.
— Система не сработала? — спросил Пунтус.
— Посмотрим, — выпил Артамонов бутылку пива, как горнист.
— Как же теперь интеллектуальное лето? — стряхнул с носа песок Нынкин.
— Знаете, мне все-таки
— Совсем недавно ты говорил обратное, — зевнул Нынкин.
— У нее такие большие глаза, — оправдывался Артамонов, — что издали кажется, будто она в очках. Как пульсары. В «Журавли» он пришел задолго до девяти. Устроился за единственным свободным столиком под фикусом и принялся мять в руках гардеробный жетон.
Она пришла ровно в девять. В это, конечно, не верилось. Они пили коктейль, танцевали. Разговор не вязался. Как будто преодолевали звуковой барьер. Она чувствовала над собой громаду его необычности и считала себя обязанной вести беседу, но терялась. На пляже она была независима, свободна. А сейчас пришла на свидание, значит — покорилась. Это подавляло ее. И еще его резко очерченные скулы и блуждавший по плечам взгляд, никак не попадающий в глаза.
— Зачем вы на ночь глядя надели темные очки?
– спросил он. — Закрывают половину души.
— Вы немного психолог.
— Все мужчины немного психологи. Мне нравится эта песня, — кивнул он в сторону подвешенной к стене колонки. — Пробирает в области грудинки.
— У вас там находится душа?
— Примерно.
— У большинства мужчин она несколько ниже. Ресторан закрывался. Словно разочарованная, она заспешила домой, нисколько не играя. Артамонов не находил объяснений своей нерасторопности.
— Сегодня будет интересная ночь. Хотите, я вам ее покажу? — сказал он.
— Я могу вполне самостоятельно отправляться на подобные прогулки. — В ее голосе было заметно любование так быстро и красиво сочиненным ответом. Она принялась дожидаться похвалы в какой-то задуманной форме.
— Что ж, случай вполне банальный. Естественное завершение каждого чистого начинания. Тактика постоянно оплевываемого оптимизма. Вы нисколько не оригинальны. На вашем месте так поступила бы каждая.
— Вы вынуждаете меня поступать беспрецедентно. Если вашей ночи налево, то нам по пути, и ваше соседство в качестве гида не разбавит интереса. Ну, как? Теперь я не банальна?
— Совсем другое дело.
Они зашагали по тротуару. Не договариваясь, направились к пляжу. Незыблемость позиций, на которых застал их последний танец, становилась проблематичной. Ситуация требовала уступки от одной из сторон. Артамонов сказал:
— Как вас зовут? «Вы» кажется мне настолько абстрактным, что я боюсь, как бы не перешел на «эй». Такое ощущение, будто на меня смотрят глаза, сплошь состоящие из одного только белого яблока, без всяких зрачков и радужных оболочек.
— Вы так страшно говорите. Лилия. — И протянула ладошку.
Артамонов почувствовал, как увлекся пустой беспредметностью разговора. Напряжение, которое обычно снималось физически, подменялось новостью совершенно иного желания — пустословить, нести околесицу без всяких околичностей. Долгое время он распоряжался бог знает кому принадлежащими выражениями, возводил из нуля громады, сводил на нет широкие масштабы. В первом приближении это походило на пинг-понг, с тем лишь отличием, что все подачи делал он.