8-9-8
Шрифт:
Нетерпение Фэл передается и Габриелю: вместе они отодвигают коробки и сбрасывают пыльные тряпки с прилавка. При этом Фэл оставляет себе наиболее чистый, на ее взгляд, кусок полотна. И принимается с воодушевлением тереть деревянную поверхность.
– Да! Да! Я знала, я помнила! Да!.. Взгляни-ка!
Поверхность стойки испещрена надписями. Их так много, что прочесть все сразу невозможно. Выделяются лишь рисунки:
сердце, пронзенное кривоватой стрелой
еще одно сердце, разделенное на две неравные половины
еще одно сердце,
еще одно сердце, с воткнутым по самую рукоять кинжалом.
Есть еще человеческий глаз, крест, треугольник, спираль и четырехконечная звезда с неровными лучами, но удельный вес сердец все-таки больше. И все они расположены в той стороне прилавка, где обычно стоит продавец.
Тот, кто торговал кофе, – страдал, – неожиданно решает Габриель, и тот, кто торговал специями, был не очень счастлив. Про сгинувшего во времени мясника думать не хочется, ведь сырое мясо – совсем не романтический продукт; не то, что сентиментальные специи и склонный к театральным эффектам кофе. Мясник не будет убиваться из-за стрелы в сердце, и уж тем более из-за того, что сердце разорвано на две половины. Мясник обязательно найдет изъян в нарисованном органе, ведь он видел его на самом деле. И совершенно не важно, чье это сердце – коровы, зайца или свиньи, его форма мало чем отличается от человеческой. Так утверждает «Nouveau petit LAROUSSE illustr'e» 1936 года, а Габриель привык верить словарям.
Мясникам – веры нет.
Исключение составляет всегда улыбчивый сеньор Молина с еженедельным килограммом вырезки наготове. Когда он смотрит на маму, глаза его подергиваются тонкой влажной пленкой, а мочки ушей краснеют, «вы выглядите сегодня прекрасно, сеньора. Когда вы приходите – ко мне как будто солнышко заглядывает». После этого Молина вздыхает и прикладывает руку к левой стороне груди, и предлагает заходить почаще, «конечно, это не самое аппетитное место для встреч, но мы могли бы пропустить по рюмочке вечерком, в ближайшем баре, как вам такая мысль?»
«Мысль чудесная, – всякий раз говорит мама. – Но у меня, как на грех, слишком много дел… Может быть, потом как-нибудь…»
Неизвестно, что делает Молина, когда мама с Габриелем покидают лавку. Что, если и он принимается вырезать на дереве сердце большим мясницким ножом?…
Габриель мог бы посочувствовать Молине, время от времени подбрасывающему совсем не копеечные подарки. Но в книжке со сказкой про Растаявшую Фею была еще одна сказка – «О том, как замерзла маленькая жена мясника», с таким же печальным финалом. И как после этого верить улыбчивым разделывателям туш? Все правильно —
мясникам веры нет.
– …Видишь эту надпись? – Фэл дергает Габриеля за рукав.
– Какую?
– Вот эту.
Место, куда тычет палец Фэл, занято не крылатым латинским выражением, способным изменить представление о жизни; и не именем человека,
1974.
– Это год, – уточняет Фэл.
– Меня и на свете не было.
– Да. А твои мать и отец еще даже не познакомились.
– Это какой-то важный год?
– В общем, ничего особенного. Кроме того, что твой отец вернулся с Кубы, а я поступила на подготовительные курсы в университет.
– Чтобы изучать пульсары?
– Чтобы изучить английский, а потом уже изучать пульсары.
– Ты бы могла остаться здесь, и английский бы учить не пришлось.
– Знание иностранных языков еще никому не мешало. – Габриель получает от тетки легкий щелчок по носу. – Но я бы и не осталась здесь. В семьдесят четвертом году все было очень грустно, поверь.
– Все?
– Все, кроме этого места. Мы связывали с ним большие надежды. Твой отец связывал. Он с самого начала хотел устроить здесь книжный магазин. Он привез с Кубы огромное количество книг.
– Это те книги, что стоят у него в кабинете?
– Те. Но б'oльшую часть книг он оставил здесь, и это был самый опрометчивый поступок в его жизни.
– Почему?
– Потому что книги, оставшиеся здесь, украли. Неизвестно кто и неизвестно зачем. Последнее дело – воровать книги, как ты думаешь?
Конечно! – хочется воскликнуть Габриелю. Ох, уж эта чудная английская тетушка! она, как всегда, на высоте: заранее ищет оправдания племяннику, даже не подозревая, что он действительно виновен. Опустошенные карманы подвыпивших гуляк, уведенные из многочисленных кафе кошельки и сумки – все это ничто по сравнению с кражей книг.
Как раз в этом ужасающем преступлении Габриель не замешан, а обо всем остальном можно забыть навсегда.
– Воровать книги – плохо, – подтверждает он.
– Пропажа его подкосила. Кажется, именно тогда начались проблемы с сердцем. И вообще – со здоровьем.
Про здоровье (вернее – нездоровье) отца Габриель знает все, тухлая тема.
– А магазин? Он открыл магазин?
– Нет. – Фэл любовно поглаживает 1974. – Открыть магазин оказалось гораздо труднее, чем выдолбить эту надпись, взять сестру за руки и провозгласить: теперь мы заживем прекрасной жизнью, в окружении вещей, которые нас любят и которые любим мы.
– Так надпись сделал он?
– Кто же еще!
– А остальные надписи?
– Они появились раньше. Живут здесь бог знает с каких времен. Вообще-то, если хорошенько присмотреться, то можно обнаружить даже автограф Федерико Гарсия Лорки, великого поэта.
– Здорово.
– Думаю, это миф. Лично я автографа Лорки не нашла. Может, кому-нибудь другому удастся.
– Кому?
– Кто наведет здесь порядок.
– Вот если бы ты, – мечтательно произносит Габриель.
– Вот если бы ты! – Фэл – еще большая мечтательница, чем ее племянник. – Ты, конечно, еще совсем мал, но ты ведь вырастешь?