9-е января
Шрифт:
С разных концов в ответ ему неслись крики:
– Палач!
– Мерзавец!
Он начал приводить в порядок свои усы.
Раздался ещё залп, другой...
Улицы были набиты народом, как мешки зерном. Здесь было меньше рабочих, преобладали мелкие торговцы, служащие. Уже некоторые из них видели кровь и трупы, иных била полиция. Их вывела из домов на улицу тревога, и они всюду сеяли её, преувеличивая внешний ужас дня. Мужчины, женщины, подростки - все тревожно оглядывались, прислушиваясь ожидали. Рассказывали друг другу об убийствах, охали, ругались, расспрашивали легко раненых рабочих, порою понижали голоса
До этого дня они жили почти безотчётно, какими-то неясными, неизвестно когда, незаметно как сложившимися представлениями о власти, законе, начальстве, о своих правах. Бесформенность этих представлений не мешала им опутать мозг густой, плотной сетью, покрыть его толстой, скользкой коркой; люди привыкли думать, что в жизни есть некая сила, призванная и способная защищать их, есть - закон. Эта привычка давала уверенность в безопасности и ограждала от беспокойных мыслей. С нею жилось недурно, и, несмотря на то, что жизнь десятками мелких уколов, царапин и толчков, а иногда серьёзными ударами, тревожила эти туманные представления, они были крепки, вязки и сохраняли свою мёртвую цельность, быстро заращивая все трещины и царапины.
А сегодня сразу мозг обнажился, вздрогнул и грудь наполнилась тревогой, холодом. Всё устоявшееся, привычное опрокинулось, разбилось, исчезло. Все, более или менее ясно, чувствовали себя тоскливо и страшно одинокими, беззащитными пред силой цинической и жестокой, не знающей ни права, ни закона. В её руках были все жизни, и она могла безотчётно сеять смерть в массе людей, могла уничтожать живых, как ей хотелось и сколько ей было угодно. Никто не мог её сдержать. Ни с кем она не хотела говорить. Была всевластна и спокойно показывала безмерность своей власти, бессмысленно заваливая улицы города трупами, заливая их кровью. Её кровавый, безумный каприз был ясно виден. Он внушал единодушную тревогу, едкий страх, опустошавший душу. И настойчиво будил разум, понуждая его создавать планы новой защиты личности, новых построений для охраны жизни.
Низко опустив голову, качая окровавленными руками, шёл какой-то плотный, коренастый человек. Его пальто спереди было обильно залито кровью.
– Вы ранены?
– спросили его.
– Нет.
– А кровь?
– Не моя это!
– не останавливаясь, ответил он. И вдруг остановился, оглянулся и заговорил странно громко:
– Это не моя кровь, господа, - это кровь тех, которые верили!..
Не кончив, он двинулся дальше, снова опустив голову.
В толпу, помахивая нагайками, въехал отряд конных. От них отскакивали во все стороны, давя друг друга и налезая на стены. Солдаты были пьяны, они бессмысленно улыбались, качаясь в сёдлах, иногда, как бы нехотя, били нагайками по головам и плечам. Один ушибленный упал, но тотчас, вскочив на ноги, спросил:
– За что? Э-эх ты, зверь!
Солдат быстро схватил из-за плеча винтовку и выстрелил в него с руки, не останавливая лошадь. Человек снова упал. Солдат засмеялся.
– Что делают?
– в страхе кричал почтенный, прилично одетый господин, обращая во все стороны искажённое лицо.
– Господа! Вы
Непрерывным потоком струился глухой, возбуждённый шум голосов, в муках страха, в тревоге отчаяния - рождалось что-то медленно и незаметно объединявшее воскресшую из мёртвых, не привыкшую работать, неумелую мысль.
Но находились люди мира.
– Позвольте, зачем он обругал солдата?
– Солдат - ударил!
– Он должен был посторониться!
В углублении ворот две женщины и студент перевязывали простреленную руку рабочего. Он морщился, хмуро поглядывая вокруг, и говорил окружавшим:
– Никаких тайных намерений не было у нас, об этом говорят только подлецы да сыщики. Мы шли открыто. Министры знали, зачем идём, у них есть копии нашей петиции. Сказали бы, подлецы, что, мол, нельзя, не идите. Имели время сказать нам это, - мы не сегодня собрались. Все знали - и полиция и министры, - что мы пойдём. Разбойники...
– О чём вы просили?
– серьёзно, вдумчиво осведомился седой и сухонький старик.
– Просили, чтобы царь выборных позвал от народа и с ними правил делами, а не с чиновниками. Разорили Россию, сволочи, ограбили всех.
– Действительно.. контроль необходим!
– заметил старичок.
Рабочему перевязали рану, осторожно спустили рукав платья.
– Спасибо, господа! Я говорил товарищам - зря мы идём! Не будет толку.. Теперь - доказано это.
Он осторожно засунул руку между пуговицами пальто и не спеша пошёл прочь.
– Вы слышите, как они рассуждают? Это, батенька мой...
– Н-да-а! Хотя всё-таки такую бойню устраивать...
– Сегодня - его, завтра - меня могут...
– Н-да-а...
В другом месте горячо спорили:
– Он мог не знать!
– Тогда - зачем он?
Но люди, которые пробовали воскресить мертвеца, были уже редки, незаметны. Они возбуждали озлобление своими попытками воскресить умерший призрак. На них набрасывались, как на врагов, и они испуганно исчезали.
В улицу въехала, стискивая людей, батарея артиллерии. Солдаты сидели на лошадях и передках, задумчиво глядя вперёд, через головы людей. Толпа мялась, уступая дорогу, окутывалась угрюмым молчанием. Звенела упряжь, грохотали ящики, пушки, кивая хоботами, внимательно смотрели в землю, как бы нюхая её. Этот поезд напоминал о похоронах.
Где-то раздался треск выстрелов. Люди замерли, прислушались. Кто-то тихо сказал:
– Ещё!..
И вдруг по улице пробежал внезапный трепет оживления.
– Где, где?
– На острове... На Васильевском...
– Вы слышите?
– Да неужели?
– Честное слово! Оружейный магазин захватили...
– Ого?
– Спилили телеграфные столбы, построили баррикаду...
– Н-да-а... вот как?
– Много их?
– Много!
– Эх, - хоть отплатили бы за кровь невинную!..
– Идём туда!
– Иван Иванович, идёмте, а?
– Н-да-а... это, знаете...
Над толпой выросла фигура человека, и в сумраке звучно загудел призыв:
– Кто хочет драться за свободу? За народ, за право человека на жизнь, на труд? Кто хочет умереть в бою за будущее - иди на помощь!
Одни шли к нему, и среди улицы образовалось плотное ядро густо сомкнутых тел, другие спешно отходили куда-то прочь.
– Вы видите, как раздражён народ.
– Вполне законно, вполне!