9 ноября
Шрифт:
Ты можешь мне не верить, но всё, что я хочу для тебя – это чтобы ты была счастлива. Это всё, что я когда–либо хотел. И я сделаю все, чтобы это произошло, даже если это означает помочь тебе забыть меня.
Слова, которые ты прочитаешь, никто никогда не читал, кроме тебя, и никогда не будут прочитаны никем, кроме тебя. Это единственный экземпляр. Когда закончишь, можешь делать с ним всё, что угодно. Знаю, ты мне ничего не должна, но я не прошу тебя прочитать эту рукопись ради меня. Я хочу, чтобы ты прочитала ее ради себя. Потому
Бен
Я аккуратно кладу листы на стол рядом с коробкой.
Поднимаю руку к щеке, проверяя, есть ли слезы, потому что не могу поверить, что их нет. Я была уверена, что когда снова услышу о нем, я эмоционально сломаюсь.
Но этого не произошло. Мои руки не дрожат. Сердце не болит.
Прикладываю пальцы к горлу, проверить, если ли у меня пульс. Потому что в прошлом году я потратила не так много сил, создавая эмоциональную стену настолько высокой, что даже такие слова, как те, что он написал, не смоли ее преодолеть.
Но боюсь, что это именно то, что случилось. Не то, что Бен больше никогда не разрушит эти стены, боюсь, что он вынудил меня построить их настолько прочными и высокими, что я всегда буду за ними прятаться.
Он прав только в одном. Я ничем ему не обязана.
Я иду в спальню и заползаю в постель, оставляя непрочитанной каждую страницу на кухонном столе.
• • •
Сейчас одиннадцать пятнадцать.
Я щурюсь, значит, светит солнце. А это значит, что сейчас одиннадцать пятнадцать утра.
Прикрываю рукой лицо и закрываю глаза. Жду несколько секунд, а затем беру свой сотовый телефон.
Девятое ноября.
Дерьмо.
Я имею в виду, это не удивительно, что я не проспала двадцать четыре часа, поэтому не знаю, почему я расстроена. Особенно, учитывая, что я получила одиннадцать часов сна. Не уверена, что спала столько с тех пор, как была подростком. И тем более я не спала так долго в день годовщины. Обычно я вообще не сплю.
Встаю посреди спальни и обдумываю, как провести сегодняшний день. За дверью номер один находится моя ванная комната, зубная щетка и душ.
За дверью номер два – диван, телевизор и холодильник.
Я выбираю дверь номер два.
Когда я ее открываю, мне сразу хочется, чтобы я выбрала дверь номер один.
На диване сидит моя мама.
Дерьмо. Я забыла, что она должна была принести мне завтрак. Теперь она подумает, что я ничего не делаю, а только сплю целыми днями.
– Привет, – здороваюсь я, выходя из спальни. Она поднимает глаза, и меня сбивает с толку выражение ее лица.
Она плачет.
Первая моя мысль – что случилось и кто это сделал? Отец? Бабушка? Двоюродные братья? Тети? Дяди? Бодл, мамин пес?
– Что случилось? – спрашиваю её.
Но потом я смотрю вниз на её колени, и понимаю, что случилось всё. Мама читает рукопись.
Рукопись Бена.
Нашу историю.
С каких это пор она начала лезть в частную жизнь? Я указываю на рукопись и смотрю на нее обиженным взглядом.
–
Мама подбирает выброшенный платок и вытирает глаза.
– Прости, – извиняется она, всхлипывая. – Я увидела письмо. И я бы никогда не стала читать твои личные вещи, но оно было открыто, когда утром я принесла завтрак, и просто... Прости. А потом, – она поднимает несколько листов рукописи и размахивает ими, – я прочитала первую страницу и, просидев здесь уже четыре часа, не могу остановиться.
Она читала это в течение четырех часов?
Я подхожу к ней и хватаю стопку страниц с её колен.
– Сколько ты прочитала? – я беру рукопись и отношу обратно на кухню. – И зачем? Ты не имела права читать это, мама. Боже, не могу поверить, что ты это сделала, – я заталкиваю рукопись обратно в картонную коробку и отношу к мусорному ведру. Наступаю на кнопку, чтобы открыть крышку ведра, но мама оказывается рядом со мной быстрее. Она никогда так быстро не двигалась.
– Фэллон, не смей это выкидывать! – восклицает она, выхватив коробку из моих рук и прижав к груди. – Зачем ты это делаешь? – она ставит коробку на стойку, прикрывая ее рукой, как будто это что–то ценное, что я чуть не сломала.
Я в замешательстве, почему она так реагирует на то, что должно её злить.
Мама быстро выдыхает, а затем твердо смотрит мне в глаза.
– Милая, – говорит она. – Это все правда? Все это происходило на самом деле?
Даже не знаю, что ей ответить, потому что понятия не имею, что она имеет в виду под словом «все». Я пожимаю плечами.
– Не знаю. Я еще ничего не читала, – прохожу мимо нее и направляюсь к дивану. – Но если ты имеешь в виду Бентона Джеймса Кесслера и тот факт, что он позволил мне окончательно влюбиться в его вымышленную версию, то да. Это произошло. – я поднимаю одну из диванных подушек в поисках пульта от телевизора. – И если ты имеешь в виду то, что я узнала, что он каким–то образом был причастен к пожару, который чуть не убил меня, но не рассказал такую незначительную деталь, когда я была влюблена в него, тогда да, это тоже произошло. – я нахожу пульт.
Сажусь на диван и скрещиваю ноги, готовясь к двенадцати–часовому марафону реалити–шоу. Сейчас для мамы самое прекрасное время, чтобы уехать, но вместо этого она подходит к дивану и садится рядом со мной.
– Ты это не читала? – спрашивает она, опуская коробку на кофейный столик перед нами.
– Я прочитала пролог в прошлом году. Этого для меня было достаточно.
Я чувствую тепло её руки, накрывающей мою. Медленно поворачиваю голову, чтобы увидеть, что мама ласково мне улыбается.
– Милая...
Моя голова откидывается на спинку дивана.
– Пожалуйста, твои советы могут подождать до завтра?
Мама вздыхает.
– Фэллон, посмотри на меня.
И я смотрю, потому что она моя мама, и я люблю ее, и по какой–то причине, хоть мне уже двадцать три, я все еще делаю то, что она говорит.
Она подносит руку к моему лицу и убирает прядь волос за левое ухо. Её большой палец касается шрамов на моей щеке, и я вздрагиваю, потому что это первый раз, когда мама намеренно прикасается к ним. Кроме Бена, я никогда никому не позволяла их трогать.