А-Два
Шрифт:
Они не сразу потом разошлись, эти трое, им было, что еще обсудить, да и основная тема требовала всестороннего рассмотрения. Однако, где-то что-то уже изменилось, пусть и в масштабах всего одного Ленинграда. Оно ведь как: сначала Ленинград, потом, к примеру, Новосибирск, а дальше — Казань, Уфа, Хабаровск, другие разные города и даже поселки, и вот растет, ширится по стране новое комсомольское движение! Движение молодежи за современную, коммунистическую, диалектическую и рациональную, науку!
Именно потому, что только так оно и может работать. Как и все в первом государстве рабочих, крестьян и технической интеллигенции.
Глава 3.
Ленинград, 6 ноября 2022 года. Здесь и сейчас.
Семенов-старший, Семенов-младший.
Мизансцена была мутной, тусклой и вызывающей всякие нехорошие мысли. Мизансцена была похожа на тысячи подобных, детально описанных авторами низкопробных романчиков, претерпевающих и лишающихся в странах победившего капитала.
На кухне было почти темно (не горела лампочка, которую, скорее всего, по какой-то причине не стали включать), душно (форточку закрыли на предмет «чтобы никто не подслушал», хотя кухня находилась в третьем этаже) и уныло (в силу общей неприятности ситуации). Братья были в кухне одни, потому как папа и мама еще не вернулись со службы и с работы соответственно, и видно было, что младший наконец-то решился поделиться со старшим и самой ситуацией, и всеми неприятными деталями произошедшего.
– Много. Даже очень много.
– Семенов взирал на младшего брата с некоторым недоумением, как бы интересуясь: как такое недоразумение получилось у тех же уважаемых родителей и почти в тех же условиях, что и он сам, сиречь старший.
Младший понуро раскачивался на не очень ровно срубленном табурете, упираясь ладонями в колени. Всю сущность мира можно было уместить в копии расписки, лежавшей сейчас на столе, и глаз младший не поднимал, было незачем.
Старший почесал небритый подбородок, смахнул несуществующие крошки с кухонного стола, еще немного потянул время, задумчиво закусывая нижнюю губу.
– Варианта «не платить», как я понимаю, нет?
– уточнил он наконец, исключительно на всякий случай.
Младший потупил взор настолько, насколько это оставалось возможным. Варианта не платить не было.
– Тут такое дело, - всегда звонкий и ясный голос комсорга звучал теперь непривычно глухо, будто удивляясь тому, что вынужден произносить - если я не отдам проигранное, эти — резкое движение головой справа налево дало понять, что именно думает младший об этих, и кто они вообще такие, - как-то расскажут все на курсе, потом меня разберут на собрании, и сразу же погонят и из комсомола, и из института. Если я вылечу с курса, да еще и с такой статьей, все покатится под откос незамедлительно. В дворники, в ночные сторожа... Платить надо, но я не знаю, как, а еще идет время, у меня неделя на то, чтобы отдать всю сумму, и каждый день она становится все больше.
– Младший грустно усмехнулся, - такси едет, счетчик крутится, - добавил он голосом совсем чужим, хриплым и надтреснутым, видимо, повторяя за кем-то нехорошим и неприятным.
– К тому же, карточный долг — дело чести!
– Это тебе они сказали, про карточный долг?
– старший, прямо посреди очевидно длинной фразы, вдруг решил выпить чаю, с каковой целью прервался и отправился наполнять чайник. Вода текла из крана, вода была вкусна и хороша, как и все, что входило в обязательный социальный минимум, гарантированный Родиной каждому гражданину, будь он хоть лаборант, хоть дворник. Старший гремел посудой и шумел краном, преувеличенно тщательно отмерял чайную взвесь, потом, за каким-то бесом, перемешивал заварку в чайнике, и, наконец, водрузил получившийся напиток на стол — в
– Так вот, все это байки и полная ерунда. Никакой чести в таком долге нет: с тобой играли специально обученные бандиты, карты были помечены, даже проигранная тобой сумма была точно рассчитана. Это не честь, это ворье придумало, чтобы такие, как ты, не совсем еще пропащие, шли у них на поводу до последнего.
– Что же делать?
– в десятый, наверное, за вечер, раз, вопросил младший брат.
Несмотря на то, что комсорг курса сам, лично, исключительно по собственной дурости, влез в страшно неприятную ситуацию, у него все равно еще оставались остатки веры в то, что это все невзаправду, что, как показывают в многосерийных фильмах про милицию и жуликов, ситуация лихо разрешится сама собой, а отвратительное социальное явление отправится туда, куда ему положено, то есть — на свалку истории.
– Начнем с того, что платить нечем. Триста рублей — это три мои зарплаты, я ведь не какой-нибудь известный в народном хозяйстве ученый, я лаборант всего лишь, пусть и старший. Запас у меня есть, но там всего семьдесят рублей с копейками, сумма сравнительно ничтожная. Твоя стипендия тоже курам насмех, 24 рубля, несерьезно. Мама и папа...
– Семенов-старший сделал многозначительную паузу, как бы давая младшему возможность с негодованием отказаться, чем младший и не преминул воспользоваться.
– Маме и папе даже говорить страшно!
– младший тряс головой так активно, что, не будь черти, а также их потомки, полукровки и квартероны, прочно защищены от мозголомки самой сутью своей интересной национальности, старший, да и кто угодно другой на его месте, мог бы предположить, что с младшим случился нервный припадок.
– Маме и папе мы и не скажем, - уточнил старший.
– Особенно маме. Старики у нас крепкие, но не настолько, как хотелось бы, и проверять пределы их крепости никакого желания нет. Совершенно никакого. Кроме того, тут вот какое дело: даже если мы каким-то чудом, на грани перехода тервера в термаг, добудем триста рублей прямо сейчас, зуб даю — будет мало. Окажется, что ты неправильно понял, что прошло уже больше одного дня, что у тебя какие-то купюры потертые... Это, брат, такого пошиба публика, что тянуть из тебя деньги будут бесконечно, а потом все равно сломают тебе карьеру и жизнь парой неаккуратно сказанных слов. Вот что, - старший брат вдруг принял решение.
– Платить мы не будем. И ты не будешь. Ни рубля им, тварям ненужным, ни копейки.
– Станем драться?
– удивился младший брат.
– Я не умею, да и ты, кажется, тоже. Звать ребят нельзя, это как самому всем все растрепать. Есть, конечно, отдельные граждане, но мне кажется...
– Ты не просто младший, ты еще и... Драться с кем? С этими? Тебе лишних дырок в теле не хватает, или, может, у тебя открылась неучтенная способность — ловко отбивать взглядом острые предметы? Да хоть тупые и тяжелые! Драться еще глупее, чем платить.
– Старший перевел дух и немного снизил обличительный накал.
Мысль, пришедшая в немножечко рогатую голову почти сразу, завершила свою эволюцию и предстала в законченном виде.
Семенов-старший рассуждал так: во-первых, порочна сама идея бороться с бандитами своими силами. Нормальный советский гражданин никогда не сталкивался с организованной преступностью, и что с ней делать, понятия совершенно не имел. Власть предержащие даже сам факт наличия черной прослойки общества признавали редко, сквозь зубы, и регулярно отчитывались об очередном сокращении негодяйского поголовья — и в переносном, и, иногда, в прямом, смысле.