Шрифт:
Дмитрий Емец
АБОРТ
Андрей Гаврилов, молодой предприниматель (стеклопакеты, витражи) вернулся из Челябинска, где был в командировке.
Выйдя из аэровокзала, он с некоторым подозрением, свойственным всем возвращающимся москвичам, втянул носом воздух, в котором сложно перемешивались запахи мокрого асфальта, автомобилей, свежевымытой листвы и ближайшей шашлычной.
Гаврилов был в хорошем легком настроении, как человек, завершивший хлопотное дело и предчувствующий нечто приятное. Ехать домой ему не хотелось, тем
Предприниматель поймал такси, уверенно бросил чемодан на заднее сидение, а сам развалился рядом с шофером. Шофер, маленький армянин с блестящей лысиной и сизыми щеками, вопросительно покосился на пассажира.
– На Зелёный проспект. И давай, батя, побыстрее: к женщине своей еду, сказал Гаврилов.
Шофер понимающе поднял кверху указательный палец. Всю дорогу Гаврилов шутил и травил байки, а в конце, не спрашивая сдачи, бросил на сидение две сотни. Армянин же в качестве ответной любезности пожелал ему нечто предсказуемое, что в устах у русского звучит всегда скверно, а у южных народов, не вкладывающих в это никого смысла, кроме изначально-плодородного, довольно мило.
Катя открыла ему сразу, будто ждала на пороге. Она была босиком, в синем домашнем халате. Темные волосы собраны сзади в пучок. Она стояла в прихожей, опустив руки вдоль туловища, и смотрела на Гаврилова.
– Привет! Не узнала, что ли, Мумрик? Или у тебя любовник под кроватью? удивился он, протягивая ей розы и бутылку красного вина.
Гаврилов всегда называл Катю Мумриком, находя это необыкновенно забавным.
Катя взяла розы и поднесла к лицу, не нюхая их, а словно загораживаясь.
– Ты когда приехал?
– спросила она сквозь букет.
– Только что, - Гаврилов кивнул на чемодан.
– Я тебя сегодня не ждала... Уже спать собиралась лечь, - задумчиво сказала Катя.
– Ужинать будешь?
– Еще как! Я так голоден, что человека бы съел, - пошутил Гаврилов.
Пока он был за столом, Катя сидела к нему боком, и смотрела, как он поглощает ужин. Во всей ее позе, в руках, машинально разглаживавших складки скатерти, в сутулившейся спине, в том, что она совсем не смотрела на свое отражение в зеркальной двери кухни, было нечто обмякшее, усталое...
Гаврилов смутно ощущал, что сегодня его любовница ведет себя иначе, чем всегда, но по своему обыкновению не пытался разобраться в женских настроениях, зная, что все равно ничего не поймет. "Будешь в бабьи мысли вникать - сам обабишься!" - подумал он.
Поужинав, Гаврилов отодвинул тарелку и вытер полотенцем губы.
– Иди ко мне! Всё-таки десять дней не виделись, - с обычной бесцеремонностью сказал он и, придвинувшись, стал целовать Катю в подбородок, в шею, в губы, вначале неторопливо, а потом, по мере увлечения, всё быстрее.
Он предвкушал уже продолжительное удовольствие, которого
– Что с тобой, Мумрик?
– удивился Гаврилов.
– Мне сегодня нельзя, - сухо сказала Катя.
– А-а, - разочарованно протянул он.
– Красный флаг?
– Нет... Я позавчера аборт сделала.
Гаврилов не сразу понял, что она ему сказала.
– Ты о чем, Мумрик? Какой аборт?
– спросил он.
– Не знаешь, какие аборты бывают? Почитай медицинскую энциклопедию. Это там одно из первых слов.
Катя говорила безучастным мертвым голосом, и, услышав этот голос, Гаврилов вдруг осознал, что всё сказанное правда.
– Я представляю, что такое аборт. А ребенок чей?
– спросил он.
Катя посмотрела на него с ненавистью.
– Будто ты не знаешь, что твой! Небось еще и на тебя был похож, с таким же лицом, с такими же руками, ногами, такой же самоуверенный и эгоистичный... му... сволочь такая же!
– выговаривая каждое слово, сказала она.
Гаврилов порывисто встал, опрокинул стул и даже не заметил этого.
– Слушай, а сколько ему было? В смысле, ребенку...
– зачем-то спросил он.
– Восемь.
– Чего восемь? Месяцев?
– Ты что, маленький? Кто в восемь месяцев аборт делает? Восемь недель.
Внезапно Гаврилов понял, что всё то время, пока он был в командировке и еще почти семь недель до того, у него был ребенок. И только позавчера, всего каких-то тридцать-сорок часов назад, может быть, в то самое время, когда он уже вышел из гостиницы, чтобы ехать в аэропорт, его ребёнок перестал существовать и лежит теперь в каком-нибудь хирургическом ведре, похожий на кусочек сырого мяса.
Гаврилов никогда раньше особенно не думал о детях и не спешил ими обзаводиться, хватало одного, от жены, но теперь, когда он услышал, что вот так просто и легко, утаив от него, взяли и убили его ребенка, его вдруг захлестнуло глухое раздражение, почти ненависть к стоявшей рядом женщине.
– Не понимаю, зачем ты это сделала. Могла бы и со мной проконсультироваться, ведь меня это тоже касается.
– И что бы ты проконсультировал?
– с иронией напирая на это последнее слово, спросила Катя.
– Сейчас об этом уже не время говорить. Но, по-моему, вполне можно было оставить, - чуть поколебавшись, ответил Гаврилов.
– Оставить?
– крикнула Катя.
– Ты телевизор давно смотрел? Зачем ребенку сейчас жить?! Всюду насилие, грязь, инфекции, радиация. Чтобы его на войне убили? Чтобы он жил в этой гребанной стране, где всем на всех наплевать? А если война будет, это ты понимаешь?