Абрамка
Шрифт:
Люггер, оторвавшийся от еды и рассматривавший Лизу с каким-то презрительным любопытством, едва заметно ухмыльнулся. Илья расхохотался в голос.
– Я думаю, – как ни в чем ни бывало продолжала Лиза, – что меня хотят в чём-то убедить. Хотят, чтобы я поверила.
– Кто и во что? – дерзко и весело накинулся на Лизу Илья.
– Что всё, что мне нужно – это секс и успех. А я не хочу в это верить. Как только поверю, буду стадом.
– Ещё кетчуп! – расхохотался Илья. – Кетчуп, секс и успех…
– Кетчуп – это просто вещь из ряда подобных… таких же наглых и убогих уродцев…
– Нужно
– Только слабые не худшие, – пристально глядя мне в глаза, произнесла Лиза, – а сильные не лучшие.
– Пусть слабые это докажут.
Лиза покачала головой.
– Нет… Может, и была мечта о счастье и справедливости. Но дорогой оказалась, – сказала она, обращаясь всё так же ко мне. – И тогда те, кто правит миром, сказали себе: «Выпустим беса, выпустим грех, назовём это свободой – и будет прибыль. Культура сдерживала инстинкт – уничтожим культуру. Худшее назовём нормальным, нормальное объявим подозрительным. Религия говорила об Истине – уничтожим религию, вместо одной придумаем сотни. А главной из них поставим ту, что грех назовёт нормой. И тогда-то скажем, что осуществили вековую мечту о свободе. Потому что освободим падшее и отменим аскезу. И будет прибыль. Не на потребностях, а на страстях. Не на голоде, а на чревоугодии, не на холоде, а на тщеславии, не на болезнях только, а на культе тела. Создадим свой мир, погрузим в него человечество, и будем поддерживать иллюзию. Потому что чем тоньше связь с реальной жизнью, тем выше и легче прибыль». Но они сами погрязли. И оттуда не вылезти. И человекобога не будет.
– Увидим… – усмехнулась я.
Лизе снова удалось завладеть вниманием публики. Все слушали её заворожено.
Когда она закончила, с минуту, наверное, все молчали, точно переводя дух. Я огляделась. Люггер был удивлён, Иван Петрович взволнован, Илья раздражён. Мать ничего не поняла и оттого злилась на Лизу, предвкушая, должно быть, как вздует её перед золовками. Лиза была спокойна.
– Ну, Лиза! – заёрзал Иван Петрович. – Ты всё такие… такие странные вещи говоришь! Целую теорию, понимаешь, из кетчупа вывела! Хи-хи…
– Да ведь она её раньше вывела. Не на ходу же придумала, – тихо заметил Илья.
– Да пожалуй… – покачал головой Иван Петрович. – Так, Лиза? Ты раньше вывела? Ты, наверное, прочитала в какой-нибудь книжке?
– Нет, папа, – спокойно отвечала Лиза. – Это мои мысли.
– Как же ты додумалась? – не унимался Иван Петрович. – Да ведь это какая-то путаница… Ты, наверное, прочитала что-нибудь такое и перепутала… немного.
– Я, папа, ничего не путаю, – твёрдо сказала Лиза. – Я сама так и думаю, как говорю. Я в деревне всё думала. Там в деревне только книги читать да думать. Я с детства всё читаю и думаю.
– А ещё Лизавета Ивановна утверждает, что Америка и большевики – одно и то же, – вдруг вспомнила и обрадовалась
– А это что за новое учение? – усмехнулся Илья.
– Против прошлого за светлое будущее! Так? – улыбнулась я Лизе.
– Так. Но не совсем.
– А что не так? Кстати, религия – это тоже мечта о светлом будущем.
– Будущее может быть разным. Может быть вечная жизнь и Второе Пришествие, может быть утопия и несбыточная мечта, а может быть земной рай. То есть накопление и всё такое. А это конечное будущее, которое очень скоро может стать настоящим. И тогда впереди ничего не будет. А когда впереди ничего нет – это тоска. И тогда все устремляются обратно в прошлое. Как наши старухи… – Лиза тихонько рассмеялась. – И дороги у них шире были, и закаты ярче… Смешно, правда. Только это для всех опасно. Потому что неизвестно, кто и что выберет для себя в прошлом.
Мать тем временем стала убирать посуду, чтобы подать чай. Я встала из-за стола помочь ей. Лиза и мужчины оставались на местах.
– Слушай-ка, даже посуду за собой не уберёт, – прошипела мать уже в кухне.
– Она в гостях.
– В гостях… Ну и что! За собой и в гостях убирают, – не унималась мать, с грохотом опуская тарелки в раковину. – Разумничалась… Вот порода-то…
– Она в гостях! Тебя же не возмущает, что Люггер тарелки не моет.
– Люггер – мужчина! – назидательно объявила мать.
– Скажи, пожалуйста… Кто бы мог подумать!.. – фыркнула я.
– Вот ты и подумай, – понизила голос мать. – Мужчина. И холостой мужчина. Холостой и небедный.
– Небедный и сексуальный, – передразнила я мать. – Сексуальный и…
– Ну ладно! – оборвала меня мать. – Он-то уедет сейчас в Нью-Йорк, а ты останешься.
– Всё равно тарелки здесь не при чём, – вздохнула я.
И опять, как тогда в сенях, мне захотелось сделать что-нибудь назло матери. Что-нибудь дерзкое, вызывающее, что бы заставило её ахнуть, а заодно сбило бы с неё спесь. Но вместо этого я схватила поднос с чашками и чайником и потащила его в столовую.
– Что за девка! Порченая… – донеслось мне вслед.
А в столовой Лиза уже пикировалась с Ильёй.
– …Скинули татаро-монгольское иго, скинули французское, скинули немецкое, скинем и англо-саксонское…
– Как?! – раздражался Илья, так что рот даже кривился – о! мне прекрасно знакомо это выражение! – Как?! Молитвой? У России нет армии в современном понимании этого слова. Есть только несколько боеспособных частей и стадо, которое при случае сомнут, как в Великую Отечественную смяли, кстати… в первые две недели.
Я заметила, что Лиза слушает Илью с большим вниманием.
– Молитвой? – переспросила она, когда Илья умолк. – Да, молитвой… Странно, что вы это слово сказали. Даже странно, что подумали… Ну не армией же только воевать…
– Не надо, – обрадовался чему-то Илья, – вот про молитвы не надо! Ответ должен быть адекватным. Око за око, кровь за кровь. А молитва – это не оптимальное средство для кровопускания! А вообще-то, когда кто-то начинает рассуждать, что русских обижают, мне смешно! Правда… Нет, чтобы в себе причины поискать… Знаете, я был в Якутии, общался там с якутами, многие на полном серьёзе утверждают, что их споили русские. То же самое я слышал от молдаван.