Абрекъ
Шрифт:
Бурсак в одних форменных синих штанах чистил у крыльца сапоги. Оглянулся на молчаливый топот, выронил щетку из ослабшей разом руки, кинулся было к воротам, сообразил, что не успеет, и юркнул в дом. Уже ничего не надо было выяснять, все ясно было по вороватой Бурсацкой роже.
Хасан с разбегу ударил в дверь ногой. Бурсак суетился внутри, опрокидывал что-то на пол, подпирая дверь.
— Выходи, Бурсак! Лучше сам выходи!
Тот лихорадочно стучал по телефонным рычагам, орал в трубку, вызывая на помощь соседние кордоны, а под стены дома уже летели
Пиночет поднял во дворе чурбак и метнул в окно, высадив вместе с рамой, но, едва сунулся в дом, оттуда ударил выстрел. „Беркутиную“ черную бескозырку будто сдуло с головы, а сам он сел с размаху на землю, хватаясь за взлохмаченные дробью вместе с кожей волосы.
Хасан прыгнул на подоконник и тут же толкнулся внутрь в сторону — дробь из другого патрона улетела в пустое окно. Он вырвал карабин у Бурсака, подоспели остальные, выволокли егеря из дома, отоварили несколько раз и потащили со двора.
— На столб его!
Бурсачиха кинулась было за мужем, потом обратно к дымящему дому, замахала дочерям:
— Телевизор выносите!
Бурсак ужом извивался в руках, Гуляш дал ему коленом в поддых, и он сложился. Хасан и еще трое старших столбятников затащили его на Первый, на катушку над Мясом — развалом острых иззубренных камней. Внизу собрались все Столбы — избачи и подкаменщики, и пришлые. Поодаль мялись, не решаясь вступиться, подоспевшие с других кордонов егеря.
Бурсак наконец понял, что волокут его действительно на смерть, и с новой силой засучил ногами, цепляясь за все, за что можно было ухватиться. Хасан железными пальцами сдавил ему загривок и подтащил к самой кромке.
Неожиданно рядом возникла Дуська, перехватила его руку.
— Не надо, Хасан, — сказала она, тяжело дыша.
— Бросай! — орали снизу.
— Хватит, Хасан, — негромко, твердо сказала Дуська. — Одного уже хватило. Отпусти его…
Хасан на секунду замешкался. И в это самое мгновение снизу раздался счастливый смех Нахала:
— Гляди, обоссался!
По синим штанам Бурсака и в самом деле расплывалось темное пятно.
Столбы грохнули от смеха, столбятники хохотали до слез, сгибаясь впополам, тыча наверх пальцем. Хасан ослабил хватку, и Бурсак отшатнулся от обрыва.
— Счастливый ты, Бурсак, — сказал Хасан и добавил громче, чтобы слышно было внизу: — А теперь объяви всем, кто спалил „Беркутянку“? Ты?
Бурсак мелко кивнул опущенной головой.
— Кто замаслил ход? Ты? — Бурсак снова кивнул.
— А теперь слушай меня внимательно, Бурсак: уходи со Столбов! Сам уходи. Здесь тебе не жить. — Хасан повернул его и дал пинка калошей.
Бурсак пошел на подгибающихся дрожащих коленях, в мокрых штанах, маленький, раздавленный, к своему горящему дому. Шел между столбистов, как сквозь строй, сопровождаемый пинками, свистом и смехом.
— Помни мою доброту, Бурсак! — весело крикнул вслед Хасан.
Бурсак обернул к нему черные от беспомощной ненависти глаза и тихо ответил:
— Запомню, Хасан.
На поляне под Грифами вовсю кипела работа. Руководили Папа Док и Майонез — сверялись с чертежами, размечали бревна, ставили
Четверо абреков поднесли на плече новое бревно, скинули под столбом.
— Все, — сказал Гуляш, вытирая феской мокрое лицо. — Сарай разобрали. Хватит, или контору будем раскатывать?
— С запасом даже, — ответил Хасан. — А что Бурсак?
— Теток своих в город отправил. Сам сидит пока. Все егеря там собрались.
Хасан вогнал топор в чурбак, подошел к Дуське зачерпнуть чаю. Глянул по сторонам:
— Цыгана-таки нет?
— На Скитальце…
Карниз уже расчистили от головешек, отскребли с камня гарь, и несколько человек, упершись калошей в кромку, изготовились тянуть на „соплях“ первое бревно для сруба. Работа внизу стала, все разогнулись посмотреть.
— Стой! Погоди! — крикнул Хасан. — Гуляш, музыку!
Гуляш кинулся к патефону. Грянула „Маша“, и под свист и ликующие крики столбятников бревно рывками пошло наверх.
Уже затемно абреки вернулись на Скиталец. Цыган сидел один перед костром. Хасан сел напротив. Некоторое время они смотрели друг на друга через огонь.
— Ты слышал мой приказ, Цыган? — спросил Хасан.
— Слышал, Хасан.
— Почему же ты не пошел со всеми?
— Потому что я — абрек! — высокомерно ответил Цыган. — А ты забыл традиции абреков, Хасан! Абрек — это вольный разбойник, он может держать оружие, но никогда не возьмет в руки топор и лопату. Мы сто лет живем под этим камнем, и никогда абреки не строили себе избу. А строить „грифов“, которые всегда презирали нас и плевали на нас со своего насеста, брататься с вонючей „беркутой“ и „эдельвейсами“ — нет, Хасан! Я себя уважаю.
— Феску долой! — негромко сказал Хасан.
— Что? — приподнялся Цыган, не веря собственным ушам.
— Ты здорово ходишь на камень, Цыган. За это я тебя уважаю. Но мы не скалолазы, мы — граждане Столбов. Ты сам себя лишил гражданства. Двенадцать лет назад я, Хасан, посвятил тебя в абреки и вручил тебе эту феску. Теперь я, Хасан, тебя ее лишаю. Я никому не имею права отказать в ночлеге, но утром ты уйдешь со Скитальца. Ищи себе избу, если кто-то тебя пустит, или живи один — Столбы большие.
— Боюсь, ты один останешься, Хасан, — насмешливо сказал Цыган. — Кто со мной? — оглядел он абреков. — Есть здесь вольные абреки? Или только быдло рабочее? Сегодня на „грифов“ пашете, завтра он вас погонит „беркутам“ сортир чистить!
— Полегче, Цыган! — угрожающе сказал Гуляш. — Иди по-тихому!
— Ну что ж, значит, не по пути, — усмехнулся Цыган. Он снял феску и бросил на камень. — Пошли, — обнял он Дуську.
Та молча сбросила его руку.
— Ты-то куда выступаешь, тетка! — Цыган грубо схватил ее — и тут же отскочил. Дуська держала у пояса короткий кавказский нож.