Абсурдистан

Штейнгарт Гари

— Очень. Но у меня самого есть очень даже неплохие, мисс. — Я обхватил свои груди ладонями и потер соски, так что они стали твердыми. Другие барменши, как всегда, засмеялись.

— Пусти Мишу за стойку! — закричала одна из них.

— Ну и насмешили же вы меня, мистер! — сказала новая барменша и дернула меня за волосы. — Но когда за стойкой бара я, ты должен смотреть на мои титьки. Мне не нужна конкуренция.

— Ой! — воскликнул я. Она сделала мне больно. — Я же только пошутил.

Она перестала дергать меня за волосы, но все еще

не выпускала, и ее ладонь поглаживала мою шею. У нее было несвежее дыхание, отдававшее кислым молоком, алкоголем и сигаретами. Но она была красива какой-то чахлой красотой. Она напомнила мне красивый манекен оливкового цвета, который я как-то видел в витрине универмага. Поза дамы-манекена, небрежно наклонившегося над бильярдным столом с кием в руке, намекала на то, что она знает о половом акте гораздо больше, нежели любая другая женщина в Ленинграде — даже проститутки возле гостиницы «Октябрьская». У моей новой приятельницы тоже был такой вид, будто она хорошо информирована в этой области. У нее было большое красивое лицо, маленькие карие глаза метиски, а бледность была сероватого оттенка от солнца и нехватки витаминов. Глядя на ее живот, можно было решить, что у нее небольшой срок беременности, но это было следствием неправильного питания. У нее были большие груди.

— Ты еврей? — спросила она меня.

Услышав слово «еврей», Макс немедленно проснулся.

— Что-что? — спросил он. — Что ты сказала?

— Да, я нецерковный еврей, — ответил я с гордостью.

— Так я и думала, — сказала девушка. — У тебя совершенно еврейское лицо.

— Погодите минутку, погодите минутку… — пробормотал Макс.

— Какое у тебя хорошенькое личико, — продолжала девушка. — Мне нравятся твои голубые маленькие глазки, мистер, и твоя большая жирная улыбка. О, если бы тебе слегка похудеть, ты бы мог стать одной из этих толстых кинозвезд. — Она протянула руку, чтобы потрогать меня за подбородок, а я наклонился, чтобы поцеловать эту руку, в нарушение неписаных законов бара.

— Меня зовут Миша, — представился я.

— А мое имя в баре — Дезире, — сказала она, — но я скажу тебе свое настоящее имя. — Она наклонилась через стойку, ее дыхание, благоухающее запахами фаст-фуда, рывком перебросило меня из антисептического прозябания Эксидентал-колледжа в настоящую жизнь. — Меня зовут Руанна.

— Привет, Руанна, — сказал я.

Она шлепнула меня по щеке.

— В баре называй меня Дезире, — прошипела она.

— Прости, Дезире, — исправился я. Я даже не заметил боли — так захватила меня перспектива узнать ее настоящее имя. В этот момент какой-то клиент позвал Руанну, чтобы слизнуть с ее декольте соль и лимонный сок. Я не удержал в памяти, как он сунул свой прыщавый нос между ее грудями, а также его чавканье, но отчетливо помню, какой величественный вид был у Руанны, когда она выпрямилась и вытерла остатки сока мокрым полотенцем.

— Вам, еврейским мальчикам, нужно положить сюда немного мацы? — закричала она мне и Максу.

— Минутку,

минутку, — сказал Макс. — Вы еврейка?

— Не-а, — ответила Руанна. — Но у меня есть друзья.

— Кто же вы тогда? — не унимался Макс.

— Наполовину пуэрториканка. Наполовину немка. А еще наполовину мексиканка и ирландка. Но воспитана я главным образом как доминиканка.

— Значит, католичка, — заключил Макс, удовлетворенный тем, что она не еврейка.

— Мы были католиками, но потом пришли эти методисты и дали нам еду. Так что мы вроде как… о’кей, теперь мы методисты.

Этот теологический диспут чуть не довел меня до слез. Вообще-то в тот момент я плакал охотно, счастливыми слезами, и они стекали на мое изувеченное багровое насекомое, которое заявило о своем присутствии. Наполовину пуэрториканка. И наполовину немка. И наполовину мексиканка и ирландка, и все остальное в придачу.

После того как закончилась смена Руанны, я повел ее к себе в гости, на мой огромный «чердак», и в смешной русской манере сразу же сказал, что я ее люблю.

Не думаю, что Руанна меня услышала, но ее впечатлил стиль моего жилища.

— Ну ни фига себе! — воскликнула она, и ее хриплый голос отдавался в моей квартире, которая была величиной с ангар. — Думаю, наконец-то я это сделала. — Она окинула взглядом мою небольшую коллекцию произведений искусства. — Почему у тебя по всему дому эти гигантские пенисы?

— Эти скульптуры? О, наверное, это часть бранкузианского мотива [3] .

— Ты педик?

— Кто? О, нет. Хотя среди моих друзей есть гомосексуалисты.

3

То есть в стиле Бранкузи. Бранкузи, Константин (1876–1957) — румынский скульптор-абстракционист. На творчестве Бранкузи отразился его интерес к примитивной скульптуре африканских народов.

— Что ты только что сказал?

— Гомосексуалисты…

— О господи! Кто же ты все-таки? — Она рассмеялась и двинула меня в солнечное сплетение. — Я просто дурачусь, — сообщила она. — Играю.

— Продолжай играть, — попросил я, улыбаясь и потирая живот. — Я люблю играть.

— Где ты спишь, увалень? Не возражаешь, если я буду тебя так называть?

— В колледже меня называли Папаша Закусь. Вот эта лестница ведет к моей кровати.

Моя кровать была чем-то вроде шведских нар, которые нехотя принимали мою тушу. Они издали душераздирающий скрип, похожий на ворчание, когда мы с Руанной улеглись вместе. Я хотел снова объяснить ей, на этот раз подробно, что люблю ее, но она сразу же поцеловала меня в губы и обеими руками потерла мои груди и животы. Она расстегнула мне брюки. Потом отстранилась и печально на меня взглянула. «О, нет», — подумал я. Но она лишь сказала:

— Ты славный.

— Правда? — Я вытянулся на кровати. Я потел и непристойно покачивался.