Абсурдистан
Шрифт:
Я отослал Тимофея спать в служебное помещение и вернулся в наше купе. Плюшевые подушки и ватные стеганые одеяла были в высшей степени аллергичны. На полках над койками имелись встроенный проигрыватель DVD, плазменный экран и панель для подключения наших лэптопов с выходом в Интернет, который действительно работал.
— Это лучше, чем «Хайатт»! — сказал я Нане, когда мы ласкали друг друга под сделанной со вкусом гравюрой, на которой был изображен город Свани в конце девятнадцатого века: деревянный трамвай шел мимо церкви с куполом луковкой, люди в форме царских офицеров желали друг другу доброго утра.
Я
— Я плачу за нас обоих, — сказал я старику, который трясся в своих регалиях «АмЭкс» и в фуражке с козырьком. — И за моего слугу тоже.
— В общей сложности три места, — подытожил проводник, брызгая на нас слюной. Он был еще одним любителем фирменного местного завтрака, состоявшего из бараньей головы и ножек, залитых чесночной похлебкой. — Э-э, в общей сложности сто пятьдесят тысяч долларов, пожалуйста, сэр.
Я протянул ему карточку «Америкэн Экспресс», и кондуктор с извинениями удалился, чтобы пропустить ее через систему.
— Просто подсуньте ее под дверь, когда закончите, — попросил я и вернулся к моей сладкой Нане.
Она уже оповестила всю команду поезда о своем девятикратном оргазме громкими криками и стонами, как вдруг паровоз засвистел и наш поезд наконец-то пришел в движение. Нана слезла с меня, облизала свои пальцы и прижала плюшевый нос к окну.
— Тебе грустно покидать твой родной край, милая? — спросил я, натягивая штаны.
— От него мало что осталось, — сказала Нана.
Она очертила розовым пальчиком Центральную мечеть, которая больше не существовала. На стекле от ее пальца осталась влажная арабеска там, где когда-то был серебряный минарет. Поезд вошел в туннель, и мы вынырнули из него на дальнем конце полуострова, где находился Горбиград. С этого удобного пункта наблюдения разрушенные небоскребы Интернациональной Террасы выстроились таким образом, что сквозь их разграбленные интерьеры четко просматривалась оттоманская крепость, расколотая надвое. Нана задернула занавески.
— Ее построят заново, — утешал ее я. — Может быть, в конце концов придет на помощь Европейский банк. Разве не помогут, Нана? — Я пристально вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, до какой степени она осведомлена о подвигах своего отца.
— Миша, ты прелесть, — сказала Нана тоном, не терпящим возражений. Она положила голову мне на колени и зевнула. — Надеюсь, твой оптимизм будет вести меня по жизни, папочка. Хочешь сыграть в «Еда, Интерьер, Сервис»?
Мы немного поиграли в эту игру, затем я вышел в Интернет, чтобы узнать погоду в Брюсселе, моем будущем доме, и в Нью-Йорке, куда направлялась Нана, чтобы начать семестр в Нью-Йоркском университете.
— В Нью-Йорке будет великолепная погода, — обрадовал я ее. — С десятого по шестнадцатое никаких осадков, ясное небо. Тебе повезло.
— Когда-нибудь американцы впустят тебя обратно, — сказала Нана и снова зевнула. — Они забудут, что твой отец убил оклахомца, и встретят тебя приветливо из-за твоих денег. — Она зарылась в одеяло и изобразила громкий храп. Вероятно, вслед за ней я тоже огласил наше купе своим храпом.
Около шести часов я проснулся и отправился выпить. Вагон, в котором находился бар, был украшен множеством
— Ивлин Во? — кричал техасец. — Убирайся-ка отсюда, мистер! Такого имени не может быть!
Поезд шел медленно, чтобы наши защитники не свалились с крыши. За окном видны были сельские жители, собравшиеся у железнодорожных путей. Они пытались заинтересовать нас жалкими остатками своего имущества: серебряной парчой, изготовленной их женами, сантехникой, походившей на саксофоны, покрытые коркой грязи, портретами Георгия Канука в золоченых рамках, на которых он в более счастливые времена дарил Леониду Брежневу бриллиант величиной с кулак.
На заднем плане виднелось Каспийское море, на переднем — озеро из жидкой глины и мусора, окаймленное чахлой полоской пожухшей травы. Между морем и озерцом раскурочивали остатки нефтяной промышленности, и люди, выстроившиеся у железнодорожного полотна, предлагали купить детали старых насосов.
Запах свежих экскрементов проник сквозь пуленепробиваемые стены нашего вагона, и мы слышали, как члены «Сил быстрого реагирования. „АмЭкс“» топают по крыше, угрожая умирающим людям лазерными прицелами своих винтовок, или принимают редкостный паровой утюг «Дэу» в обмен на пакетики контрабандной жвачки и теплые баночки колы. Когда начало садиться солнце, темпы импровизированной торговли снизились, и люди, выстроившиеся вдоль путей, начали распадаться на глиняные черепки и горки песка, перемешанные с травой. Их человеческий облик исчез так внезапно, что какое-то мгновение я еще мог различить слабое мерцание белков их глаз на синем с черным фоне тускнеющей пустыни и моря, а в следующий момент увидел лишь желтое на черном, серое на черном, черное на черном — ничего.
Зазвонил мобильник. На экране высветился телефонный код Санкт-Петербурга. Очевидно, на этом расстоянии от столицы можно было принимать международные звонки. Мы вышли из-под власти абсурдистанских цензоров.
На моем мобильнике нетерпеливо мигал знакомый номер. Это был Алеша-Боб. Мне хотелось сказать ему, что я в безопасности и в данный момент покидаю страну, но мне было слишком неловко входить в подробности того, что произошло: как Нанабраговы отняли у меня честь и что один из них, самый милый и симпатичный, сопит сейчас в моем купе. Вместо этого я взял одну из русских газет и попытался отвлечься новостями. Число погибших в результате абсурдистанского конфликта приближалось к трем тысячам, американский электорат по-прежнему не мог найти Каспийское море на карте, в то время как российский президент Путин обещал и разбомбить воюющие стороны, и выступить посредником между ними. Я отложил газету. Мой живот и рот, по которым били Тафа и Рафа, вдруг разболелись. А может быть, я просто пропустил сквозь себя страдание нации, окружавшей меня.