Ада Даллас
Шрифт:
О дальнейшей судьбе законопроектов высказывались самые различные предположения. В тот же день часа в три я сидел в ресторане со своим приятелем, сенатором от Нового Орлеана; компанию с нами делили еще один сенатор (я почти не знал его) и два сенатора от северных районов Луизианы.
– Просто не представляю, как поступить, – признался сенатор-северянин, высокий человек с пасторским обликом и порядком поредевшими каштановыми волосами. – Голосовать "за" – невозможно, голосовать "против" – нельзя. Как тут быть?
– Ничего
– Это почему же? – поинтересовался я.
– Да потому, что идете против администрации. Правительство штата будет мариновать все ассигнования на нужды вашего избирательного округа, ну и, конечно, избиратели постараются как можно скорее избавиться от вас. К тому же, голосуя против введения льгот, вы окажетесь мерзавцем.
– Но я окажусь мерзавцем и в том случае, если проголосую за повышение налогов, – возразил первый северянин. – Что же делать?
– Джентльмены, – вмешался мой друг из Нового Орлеана сенатор Мориарити. – Бессмысленно сопротивляться тому, что неизбежно, нужно смириться и радоваться его приходу. Поверьте, то, о чем мы говорим, – неизбежно.
Перед тем как уехать в Новый Орлеан, я зашел повидать Аду. Мы говорили только о законах и законодателях.
– Они перепуганы, но не станут голосовать против, – сообщил я.
– Не сомневаюсь. Больше всего на свете они боятся его.
– Это его проекты?
– Его и мои. – Ада была явно довольна собой. – Я внесла определенный вклад в разработку законопроектов.
Возвратившись в Новый Орлеан, я попытался узнать, что думают простые люди. В любой политической столице люди живут если не в вакууме, то на каком-то островке. Журналисты интервьюируют только друг друга, политики интересуются лишь мнением других политиков, и невозможно раздобыть сколько-нибудь интересную информацию, пока не вырвешься из этого круга.
Я ездил в трамваях, завтракал в дешевых закусочных, заходил в контору букмекера на Гравиер-стрит, посетил несколько третьеразрядных баров на Эксчейндж-аллее. Наслушался я вполне достаточно, чтобы сделать вывод: по мнению избирателей, роман между ними и Адой закончился ее полной изменой.
В трамваях я слышал такое:
– Кем она себя воображает? Обещания, обещания, обещания... Пачка сигарет – тридцать три цента! Не хочу я платить тридцать три цента за курево. Кто она такая?
– Да, да! Нужно что-то сделать с этой бабенкой. Мой так и сказал вчера: с этой стервой, говорит, надо что-то сделать.
Кругом, поджав губы, кивают.
В дешевых барах:
– Ну и стерва! Вот сука! Пиво подорожает на целых три цента!
– А знаете, что я скажу? С этой сукой все равно кто-нибудь расправится. Вот увидите!
В более приличном баре:
– Нет, вы только представьте себе!
– Будем надеяться, что кто-нибудь из наиболее стойких ее сторонников вовремя уберет ее.
Конечно,
В конце концов и сенат и палата представителей штата, хотя и не без скрипа, приняли предложенные Адой законопроекты.
Вечером того же дня Ада позвонила мне и попросила прийти. Как и в прошлый раз, она могла говорить только о налогах.
– Ну, что слышно? – спросила она.
Я показал ей дневные выпуски газет. Я испытывал легкую горечь от сознания того, что она интересуется лишь делами своей администрации, как они называли себя. Снова я оказался в дураках.
– Это я уже видела, – сказала Ада, кивнув на заголовок.
– А знаешь, газеты будут и дальше накалять обстановку, используя эти новые налоги, а все остальное всячески преуменьшать.
– Ну и что? Не забудь, что сказал Макиавелли: все плохое нужно делать сразу, а все хорошее постепенно. Все образуется, как только начнут действовать льготы.
– Это твои аргументы или их придумал Сильвестр?
– Мы оба, если хочешь, – сухо улыбнулась Ада.
– Надеюсь, твой оптимизм оправдается.
– Да и что они могут сделать? – несколько возбужденно бросила Ада. Неминуемость конфликта только подогревала ее. – Что они могут сделать? – повторила она.
Ответ на свой вопрос она получила уже в начале сентября. До этого общее возмущение новыми налогами напоминало тлеющий огонек – он не угасал, но и не разгорался. И газеты и оппозиция лишь поддерживали язычок пламени, не позволяя ему потухнуть. Однако 1 сентября, как только законы о повышении налогов вступили в силу, огонек вспыхнул и запылал.
В кафе и в окнах баров появились объявления: "Пиво – 30 центов, налог – 5 центов, новая цена – 35 центов". Во всех винных магазинах на ярлыках бутылок указывался размер нового налога и новая цена; специальные объявления на прилавках табачных лавчонок и на автоматах оповещали, что пачка сигарет отныне стоит тридцать три цента; на бензозаправочных станциях такие же объявления, написанные огромными буквами, сообщали: "Бензин – 15 центов, налог – 26 центов, новая цена – 41 цент".
Даже те, на кого распространялись новые льготы, возненавидели Аду – ведь она и Сильвестр заставили этих людей оплачивать повышение пенсий и пособий из их же собственного кармана.
С особым возмущением реагировали заправилы различных корпораций: они теперь должны были выплачивать пятипроцентный налог и серьезно опасались, что в будущем их заставят платить еще больше. Они-то в первую очередь и разжигали всеобщее недовольство.
У окон магазина с объявлениями о новых ценах вовсе не случайно, а явно по чьему-то наущению начали собираться небольшие толпы. В центре одного из таких сборищ я увидел гангстера, который еще год назад у меня на глазах пытался сорвать митинг, где выступала Ада.