Ада Даллас
Шрифт:
Мои разоблачения произвели кое-какой эффект, но в общем-то я ожидал большего. Через некоторое время я попытался собрать факты о мошенничестве при подсчете голосов. Но потерпел неудачу. Политиканы оказались не так глупы, чтобы использовать голоса покойников или никогда не появлявшихся на свет божий людей. Жульничество заключалось в том, что в необходимых случаях в результате каких-то манипуляций они всякий раз ухитрялись подсчитать голоса к собственной выгоде. Однако мне не удалось найти человека, который знал бы секрет этого трюка и согласился выступить с разоблачениями.
Затем
Объектом моих атак стали не только подобные злачные места, но и Янси, однако в беседе с журналистами он сумел выйти сухим из воды, заявив: "Это относится к компетенции местных властей. Я могу вмешаться лишь после того, как меня попросят".
Из этого следовало, что мои разоблачения не очень-то беспокоили Янси. Жители Луизианы настолько привыкли к существующим порядкам, что в большинстве своем безоговорочно разделяли его точку зрения.
Как-то мне пришла в голову удачная мысль. Я взял куплет из популярной в годы войны австралийской песенки "Танцующая Матильда", переделал заключительные строки, и теперь в исполнении местного трио, записанном на пленку, они звучали следующим образом:
...И в портфель сгребая деньги,Напевал Матильде так:– Потанцуем-ка, милашка,С этой песенкою в такт...Каждую свою телевизионную программу я заканчивал коротеньким обращением "специально для Веселого грабителя", где сообщал какой-нибудь новый факт об азартных играх или организованном пороке в нашем штате. Под звуки "Танцующей Матильды" я поднимал бутафорский портфель и некоторое время держал его перед телезрителями. Меня нельзя было привлечь за клевету, ибо ни разу фамилия Янси не прозвучала с экрана, но все понимали, кого и что я имею в виду. Жители штата хорошо знали его портфель, как и черные записные книжечки Хьюи лет двадцать пять назад.
Телепередачи выставляли Янси в смешном свете и явно пользовались успехом. До меня стали доходить сведения, что наш бравый генерал основательно задет и начинает нервничать.
Я радовался и горел желанием наносить ему удар за ударом.
Но я понимал, что этого недостаточно, что исход борьбы могло бы решить лишь то, чем я владел и что никогда не осмелюсь использовать.
РОБЕРТ ЯНСИ
Джексон словно воткнул в меня нож и сейчас медленно его поворачивал, я же ничего, ровным счетом ничего не мог поделать. Больше всего на свете мне претило играть
– Подумай, какой сукин сын этот Джексон! – сказал я Аде. – Надоел он мне. Равно как и осточертело выглядеть дураком. "Веселый грабитель", а? Даже мои подчиненные, завидев меня, начинают улыбаться в рукав. Это же расшатывает дисциплину! Я уже не могу обходить своих клиентов с портфелем. С тех пор, как он начал эти передачи с "Танцующей Матильдой", мне пришлось заменить портфель чемоданом. "Веселый грабитель"... – передразнил я Джексона. – Сволочь!
Ада расхохоталась.
– В чем дело? Ты что, на его стороне?
– Не говори глупостей. Он ничего не может тебе сделать. Вспомни пословицу: "Собака лает – ветер носит".
– Начхал я на пословицы! Он причиняет мне кучу неприятностей.
– Терпи. Он и меня не обходит стороной, как тебе известно.
– Черта с два! Обходит, да еще как! Он травит только меня, а ты запрещаешь даже припугнуть его.
Ада улыбнулась и не без затаенной гордости ответила:
– А тебе и не удастся его напугать.
– Ты думаешь? Может, поспорим?
– Не имею желания. Надеюсь, не такой уж ты болван, чтобы пытаться пугать его. Тронь его пальцем – и завтра об этом узнает весь штат. Поднимется крик, что это наших рук дело.
– Как сказать. Люди привыкли уважать силу... – Я смачно ударил кулаком по своей же ладони.
– До чего же идиот! А теперь послушай меня. Не смей даже думать об этом. Оставь его в покое. Слышишь?
– Хорошо, хорошо. Не буду его трогать.
"Сам-то не буду, – про себя добавил я. – Но не гарантирую, что не найдется кто-нибудь другой".
Я вызвал к себе Рикко Медину и потолковал с ним.
– Человек надежный и умеющий молчать, понятно? – сказал я в заключение.
– Понятно, – кивнул Медина.
СТИВ ДЖЕКСОН
Я свернул с Ройял-стрит на свою улицу – узкий коридор между рядами приземистых мрачных домов. На следующем квартале улица оканчивалась тупиком и освещалась только падающим из окон светом: оба уличных фонаря не горели. Едва я свернул за угол, как по бокам у меня выросли двое неизвестных и чей-то хриплый голос прошептал:
– Тебе велено кое-что передать. Тебе велено передать, что ты слишком много болтаешь.
Вспыхнуло что-то красное, и я погрузился во мрак.
Пришел я в себя уже в больничной палате. За правым ухом, не переставая, тупо ныло, местами горело лицо, все тело пронизывала боль. С минуту я лежал, собираясь с мыслями и вспоминая. Я пришел к выводу, что надо мной основательно потрудились.
Около койки появилась сиделка в белом, спросила о моем самочувствии и сказала, что, как только я найду возможным, меня навестят журналисты. Я ответил, что нахожу это возможным уже сейчас, и сиделка, получив разрешение врача, впустила ко мне журналистов, которым я и рассказал, как и что произошло.