Адаптация
Шрифт:
– Никого, никогда… – вдруг я отчетливо испугался, – и что же, ни одного шанса? Никогда ничего?
– Да какие еще могут быть шансы, если ты сам согласился, чтобы я показала тебе «Да»? – с раздражением быстро сказала Рыба.
– Но… они? – кивнул я подбородком на проносящихся мимо людей-стрекоз. Пальцы, которыми я держался за выступы на окне, быстро теплели и покрывались влагой. Я понимал, что еще немного, и я сорвусь вниз.
– Они адаптировались, – покусывая изнутри толстые губы, немного нервно пояснила Рыба.
– А у меня… я… смогу адаптироваться?
– Не знаю, может быть, может быть… В этом я не участвую, я не тренер по воздушному плаванью. Главное – прыгай. А там увидишь, получится или нет. Да и зачем тебе плыть? Куда? Ты же уже
– Что это? – не понял я.
– Твои стихи, сочиненные в пятнадцать лет, – бесстрастно сказала Рыба.
Что-то я смутно припомнил. И посмотрел на нее.
– Я, пожалуй, прыгну, – сказал я.
Рыба-шар прищурилась, подняла правый плавник, ловко щелкнула им, словно пальцами, в воздухе и медленно поплыла прочь от меня. Я вдруг понял, что она, Рыба-шар – единственное мне родное существо в мире. И она же, самая родная, была такой чужой…
Я хотел окликнуть рыбу, но звук остановился в горле. Рядом повис в воздухе менеджерского вида чернявый молодой парень в очках и, рассматривая что-то на своей ладони, негромко спросил:
– Итак, вы приняли решение себя удалить?
Дрожа всем телом, я кивнул.
– Действуйте, – офисным тоном произнес чернявый, сильнее наклонил голову и несколько раз клюнул пальцами правой руки по правой ладони, будто выстукивая там что-то на мини-клавиатуре.
Я закрыл глаза, разжал пальцы и наклонился вперед. В ту же секунду холодный воздух уперся мне в грудь и с силой отвел назад, к окну.
– Вы точно желаете удалить себя? – спросил, покачиваясь в воздухе, чернявый.
Я несколько секунд помолчал. «Надо же… еще шанс дают»
Потом вновь кивнул:
– Да.
Чернявый что-то опять отстучал на ладони. Не поднимая головы, сказал:
– Итак… Вы удаляетесь в мусорную корзину без права восстановления в течение…
Я не расслышал, что он сказал дальше, потому что разжал пальцы и резко ухнул вниз. И тут же понял, что совсем не владею своим телом – я несся вниз с нарастающей скоростью. Вскоре я услышал щелчок, и четкий, размеренный голос менеджера с ладонью вместо клавиатуры произнес мне в ухо:
– Приятного забвения. Ждем вас снова на нашей планете.
Последнее, что я увидел, уже влетая в туман, окутывающий основание небоскреба, было неожиданно приблизившееся ко мне лицо Сида; он внимательно смотрел на меня сквозь что-то плотное и прозрачное, похожее на стекло. На его губах, по обыкновению, блуждала полуулыбка. Казалось, он обдумывает свою очередную логико-иррациональную сентенцию.
Я вышел на балкон. Увидел птиц небесных. Они кружили тихо, шептали что-то мне. Одна сказала: чудо! Взгляните – человек, он ходит по земле…Утро счастливчика
Помните насквозь западный фильм семидесятых годов прошлого века под названием: «О, Счастливчик»? Он пробрался на советские экраны, потому что ставил смертельный диагноз капиталистическому обществу, попасть в которое мечтали многие из нас, будущих пессимистичных синглов, живших на обширных территориях к востоку от Берлинской стены. Мальчиком лет двенадцати я смотрел этот фильм в летнем кинотеатре на берегу Азовского моря. Была наполненная бесшумными мотыльками и комариным зудом ночь, гравиевые дорожки санатория, где располагался кинотеатр, шуршали под ногами, когда наша семья – я, отец, мать и брат с девушкой, с которой он познакомился три дня назад на берегу, счастливые и беззаботные, шли смотреть «О, Счастливчика!».
Начинался фильм стрекотанием кинокамеры и черно-белыми кадрами плантации кофе, где один из работников, негр, прячет под рубашку несколько
Под радостные вопли последних кадров «О, Счастливчика!» я и проснулся.
Сегодня был первый день после того, как я перестал пить паксил, – и, кажется, наступило выздоровление.
Мне было неплохо. Да, не хорошо, а именно неплохо. Знакомо вам такое состояние? Когда ощущение тепло-прохладной середины вдруг, после окончательного щелчка в голове становится нормальным, естественным и единственно главным во всем твоем существе. Знакомо? Конечно, вы еще помните себя тем, кем были раньше, вы еще понимаете, кем хотели стать – но вы уже ощутили удобство новой жизни. Ваша душа закрыта двустворчатой раковиной, внутри которой вы можете уже почти безболезненно, почти совсем бесстрадательно заставлять себя не страдать. Это неплохо. Поистине неплохо! Not bad, как говорят американцы. В этом рубленом, как недожаренный бифштекс, выражении заключена точная, вселенская суть. Мир не хорош и не ужасен – он именно неплох. Может, когда-нибудь очередные протестанты, созвав новый Вселенский собор, перепишут надоевшее начало Ветхого Завета. И будет там отныне читаться так: «И увидел Бог, что Он создал, и это было неплохо».
А у меня был вечер, и было утро, и какой-то там по счету день. Я выздоровел. Невозможно было вечно полупадать и полуумирать, пора выбирать что-то из трех частей. Каких? Белое, черное, среднее. Мир состоит из трех полюсов. Вот такая революция случилась. Расстроение. Все! И нечего тут отрицать. Жить отлично в любой из этих трех категорий. Правда? Интересно, а смерти может быть три? Смерть до рождения, смерть после и в середине. Ад и рай. Третье состояние у этих двух имеется наверняка. Чистилище у католиков ведь основа их средней ментальности. Полубессмертное это место, должно быть, между раем и адом. Ну, разберемся после. Да и к тому же я чувствую, что среднее – фаворит в гонке смыслов. Скоро среднее проглотит обе крайности (точнее, усреднит их) и останется в качестве единственного смысла человеческого существования. Ура! Нет – полу-ура! Полу-у-у-ра!