Адаптация
Шрифт:
Я не сделал ни одного движения.
Когда любишь женщину – когда действительно ее любишь, – обычно не хочешь других, потому что любовь все-таки, что бы ни изобретали, не имеет материальной основы. Любить – ведь это все равно что поверить в Бога. Это так же страшно, так же катастрофично, так же нелогично и так же навсегда. Любовь – вера в другого человека, путь в него, по которому ты идешь и идешь, входя все в новые и новые города, поселки, деревни, страны. Как же гениально поступил человек, когда пошел впервые по этому
Мне кажется, Алена, когда я уходил, хотела дотронуться до меня – просто дотронуться, – чтобы потом ее ни в чем не могли упрекнуть. Как и большинство женщин, нацеленных на какую-либо цель, она хотела хоть отчасти прикоснуться к ней, хотя и понимала, что это уже совершенно не нужно. Странно, ведь мы ни разу не соприкоснулись за время нашей почти трехчасовой встречи. Если не считать, конечно, что я прижимал ее к груди и гладил по волосам в своей секундной фантазии.
Мы вместе вышли из номера. На улице нам вслед оглядывались мужчины и женщины. Я посадил ее в такси, и она исчезла из моей жизни навсегда. Сам же, пройдя мимо своей припаркованной в гуще автотранспорта машины, пьяный спустился в метро.
Утром, когда я собирался на работу, позвонила Лиза и сообщила, что приезжает сегодня вечером.
– Знаешь, я думаю, пора нам рождаться, – весело тараторила она. – Как, Са, родимся? Что, если сегодня вечером устроить день нашего общего рождения?
– Ты уверена, что именно сегодня день нашего нового рождения? – несколько скептически ухмыльнулся я.
– Конечно, дата не имеет значения, – последовал ответ. – Но зачем откладывать на завтра то, что началось давно вчера? Кстати, у меня для тебя есть ко дню рождения подарок, – добавила она.
– Еще один?
– Ну, скажем так. Тот, первый, был только для тебя. А этот, второй, который сейчас, для нас обоих.
– Лиза.
– Что?
– Ничего… Давай, приезжай.
– Ладно, конечно. Поезд приходит в восемь двадцать вечера. Ты что-то хотел сказать?
– Хотел. У меня нет для тебя подарков.
– Ага, а я что, их тут замогильным голосом требую, что ли? Саша, ты, по-моему, все еще ничего не понимаешь.
– Наверное. Приезжай, я тебя очень-очень жду.
Я ехал на метро к тому месту, где оставил припаркованным свой «Пассат». Сегодня с утра меня мучила изжога и болела какая-то точка в левой половине живота. Интересно, что там находится? Может ли душа забиться в эту точку и заболеть вот так, как болит живот?
А что, если смерть уже близко и прямо сейчас, в эту минуту летает надо мной? А я, строя какие-то нереальные, детские планы с девчонкой младше себя почти на двадцать лет, собираюсь сбежать с ней в какой-то надуманный рай. Что, если вместо рая я почувствую огненную боль в животе и умру в переполненном вагоне метро, не доехав даже до своей машины, не то что до рая?
Жизнь – вагон метро. Пустой или полупустой, общительный и дружелюбный, как в одни времена, или набитый измученными толпами выживающих, как в другие. Люди не могут не собираться вместе, по принуждению
Они вечно ищут врага, – презрительно говорят о таких, как мы. А что, разве бывает мирная жизнь? Если хоть один человек на земле умирает оттого, что ему нечего есть или потому, что у него нет денег на лечение – какая же это жизнь без врага?
Лучше бы он был, враг, чтобы хоть как-то встряхнуть и вытащить за шиворот из себя самого человечность.
Боль остановилась, стоит на месте.
А если она начнет постепенно грызть, как точит москит деревянный столб, если она захватит, обездвижит… на год, на два, на несколько лет, навсегда?
Лиза говорила, что женщины хотят жить с удачливыми мужчинами. Сейчас же она будет жить со мной так, временно, понарошку, потому что скоро все кончится.
Что – кончится?
Дикая сладкая ерунда.
Заболей я или умри – тогда все действительно исчезнет.
Если уйду с работы, кончатся деньги. А с ними – все. Что толку от моих разговоров с Сидом, Тищиком, Лизой, с собой, если лучшее, на что меня хватило, это смыться в Египет? Да и то не навсегда. А потом влюбился в юную, не больную, полную революционной энергии женщину… Денег не будет. У меня нет даже своей квартиры. Что происходит? Кто говорит сейчас во мне? Элизабет… У тебя еще ничего не болит. Ты даже еще не рожала, Элизабет. А? Кто говорит?
Снова свербит в боку – так, словно приткнули изнутри к коже сверло и начали наворачивать им на себя мою плоть.
Что там происходит, какой мой орган подыхает? Может, он просто болен душевно, как и я?
А она говорит, что хочет жить со мной в шалаше в раю… Ха-ха-хах-ха-ха-ах… А после тридцати она станет среднеклассовой материальной стервой – так она тоже говорила… Что со мной? Кто во мне?
Если ты пошел к Богу, то бесы, – вы слышали, что бывает так? – начинают обращать на тебя внимание, они оборачиваются и бросаются именно на тебя… А что, разве ты к Богу идешь? Ну а куда же еще идти. Сам же говорил, что полюбить, это все равно что в Него поверить. Полюбить.
А я-то в Него не верю.
Хоть и не могу написать Тебя с маленькой буквы.
Не верю, но не пишу.
Господи, СТРАШНО!
В метро остекленели все живые люди вокруг, куда-то отодвинулись от меня, стали неважными, дальними, дальними, дальними.
Я один с собой. Как же страшно! Все далеко, а я один.
Достоевский писал, что ад на земле наступает, если каждую секунду с тобой рядом находятся чужие люди, и ты ни на миг не можешь остаться один. Но ад наступает и тогда, когда ты остаешься слишком долго в одиночестве. Один сам с собой навсегда – это похлеще, чем быть рядом с чужими людьми, с которыми всегда есть шанс найти хоть слово общее.