Adibas
Шрифт:
Мы могли б начальничать,
Мы могли бы чайничать,
Мы могли бы кликать,
Мы могли бы хмыкать,
Мы могли бы спорить,
Мы могли бы троллить,
Мы могли б минорить,
Мы могли б мажорить,
Мы могли бы гейничать,
Мы могли бы гейшничать,
Мы могли бы совращать,
Мы могли бы сокращать,
Мы могли бы выть,
Мы могли бы крыть,
Мы могли б дристать,
Мы могли бы красть,
Мы могли бы лебезить,
А могли бы и дерзить,
Мы могли бы заоффтопить,
Мы могли бы засиропить,
Мы могли бы флиртовать,
Мы могли б торжествовать,
Мы могли бы поглазеть,
Мы
Мы могли бы зачморить,
Мы могли бы подрочить,
Мы могли бы топать,
Мы могли бы хлопать,
Мы могли бы блогерничать,
Мы могли бы брокерничать,
Мы могли бы миксовать,
Мы могли б ремиксовать,
Мы могли бы кайфовать,
Мы могли б голосовать,
Мы могли бы избивать,
Мы могли б топтать,
Мы могли б затухнуть,
Мы могли б затихнуть,
Мы могли б занять,
Мы могли б замять,
Мы могли бы царствовать,
Мы могли бы барствовать,
Мы могли бы сплетничать,
Мы могли б кокетничать,
Мы могли б питаться,
Мы могли б плеваться,
Мы могли бы юзать,
Мы могли бы лузгать,
Мы могли бы гопничать,
Мы могли бы склочничать,
Мы могли б благославлять,
Мы могли бы умолять,
Мы могли бы обосраться,
Мы могли бы извиняться,
Мы могли б кемарить,
Мы могли б кумарить,
Мы могли б гандонить,
Мы могли б далдонить,
Мы могли бы христарадничать,
Мы могли бы нищебродничать —
С честью и достоинством.
15. Ничего такого
Выхожу из ванной c полотенцем на бедрах. Из гостиной слышен голос Тако. Похоже, говорит по скайпу. Засовываю ватную палочку в ухо. Смотрю на улицу через открытое окно. Рядом с «Москвичом-Комби» на кирпичиках вместо колес на бордюре сидят двое с нашего квартала. Простые тбилисцы – не до конца бандиты и не до конца наркоманы. Мастерски создают иллюзию крайней занятости, хотя как всегда бездельничают. Один набивает эсэмэску, а другой ножом царапает что-то на двери москвича. Откуда-то идет черный дым. На одном из балконов выбивают ковер. На спортивной площадке дети играют в футбол. Из открытых окон слышен телевизор: «…началась выдача продуктов и предметов первой необходимости оставшимся без крова…»
Вхожу в гостиную. Тако лежит на боку – единственная асана в грузинской йоге. Говорит по скайпу с Нанико. Выглядит абсолютно асексуально. Лежание на боку очень ей не идет. Не лежит, а будто покоится. Излучает инертность всем своим нутром.
– Что говорят по телевизору? – спрашивает Нанико.
– Не знаю, – зевает Тако. – Не включала еще.
– В местных ньюсах говорят, возможно, начнется химическая атака на Тбилиси, и посольства покидают город.
– Сейчас. Включу. – Тако вытягивает шею, смотрит по сторонам.
– Пульт ищешь? – спрашиваю.
– Да. Нигде не видишь?
На столе лэп, мобильный Тако и июльский номер GQ, на нем пустой пакет «Донатов Скрябина» и банка «Актимеля».
– Как дела, Гио? – здоровается Нанико с экрана.
– Прекрасно, – отвечаю. – Как Молко?
Бросаю ватные палочки в банку «Актимеля».
– Прикалываешься? – манерно морщит силиконовую губу.
Когда она старается быть артистичной, это всегда забавно.
– Stay Fake, – говорю ей.
– В смысле? – спрашивает.
– Забей, – отвечаю. – Не знаю, где пульт, – говорю Тако.
Тако
– Ты чего? – спрашивает она и по-кошачьи растягивается на диване.
– Расслабься, – говорю не к месту.
Дальше расслабляться уже некуда, даже если очень постараться. И так уже как медуза. При любом массаже ее заклинивает. Становится импульсивной, как психопатка, и покорной, как воск. При том, что мои мануальные навыки так же далеки от аюрведы и шиатсу, как автозагар – от природного ультрафиолета. Впрочем, этого вполне достаточно, чтобы ввести Тако в транс. Целую ее в затылок. Корни волос еще сохранили теплый запах утренней постели. Приподнимаю ей футболку, ласкаю грудь. От удовольствия у нее по спине бегут мурашки. Сует свою руку под мое полотенце, берет член. Стягиваю с нее шорты. Поднимает ноги вверх, помогает снимать стринги. Соски стоят. Нанико затаилась. Внимательно наблюдает с экрана. Тактично молчит. Понимает, что сейчас не время для болтовни. Раздвигаю ноги Тако. На лобке белеет маленький треугольничек – след от купальника. Нанико не сводит глаз с вагины Тако. Будто ждет, что оттуда вылетит птичка. Начинаю очень деликатно – кончиком языка дотрагиваюсь до торчащего из розовых складок клитора. Облизываю маслянистые губы. Колени Тако начинают слегка дрожать.
Вдруг она садится и начинает стягивать с меня полотенце.
– Ложись, – говорит.
Смиренно подчиняюсь. Плюхается мне на лицо, а сама вылизывает мой хуй. Слюнявит указательный палец, щекочет мой сфинктер. Чувствую, полпальца уже у меня внутри. Кусаю припухший клитор. Я преклоняюсь перед вагиной – стриженной, волосатой, бритой, с пирсингом, татуированной… даже в критические дни. Особенно ближе к их окончанию. То есть когда выделения уже не кизилового, а цвета феррари – истинно итальянски красные, rosso corsa. Любовь к вагине во мне сидит очень глубоко, на молекулярном уровне. Главное, чтобы была аккуратной и ухоженной. Я навечно привязан к этой иконе. Как персональный компьютер – к глобальной сети. Вагину Тако я боготворю. Это и моя Шангри-Ла. Мой Язык, Вера, Отечество. Половые губы ее совсем чуть-чуть приоткрываются, как Девятые Врата в фильме «Девятые врата». Это вечный зов. Тако всегда готова принять меня. От этого я охуеваю, и от этого у меня мутится разум. В такие моменты я всего лишь мясо. Счастливое мясо.
В фильме Альмодовара есть такая сцена: в результате эксперимента один человек так уменьшается, что залезает во влагалище любимой женщины. Если бы мог, я тоже без раздумий залез бы в Тако, как крот.
Нос трется о бритый лобок. Вытекает столько сока, что еле успеваю глотать. Нежно жую клитор.
– На колени? – хрипло спрашиваю.
Руками раздвигаю ей ягодицы. Облизываю розоватый молочно-кофейный сфинктер. Он рефлективно сжимается и снова разжимается. Сжимается и разжимается… как бутон во время ускоренной съемки. Увлажняю слюной. В мокрых складочках блестят цветные искры. Как солнечный луч на гранях бриллианта.