Шрифт:
Б.Житков и Б.Шатилов
Адмирал
Было тихо, жарко. Над горячим песком и над морем волновалось марево. Купальщики на пляже сняли с себя даже трусики. Щурясь и прикрывая головы кто носовым платком, кто просто рубахой, они смотрели вдаль, в море. В море что-то глухо бухало, а что, не было видно.
Голые купальщики изнывали от зноя, а старик - в черном пальто, в старой адмиральской фуражке большим белым блином с огромным козырьком - как бы вовсе не замечал и не чувствовал июльской духоты и зноя. Он взошел на песчаный пригорок, расставил, словно укрепил, ноги в песке, подперся
На старика в черном пальто было жарко смотреть. Купальщики посмеялись над ним и отвернулись от него. А ему и не надо было никого. Он сам с собой разговаривал сиплым басом. Говорил он вот что:
– Тэк-с, это, конечно, двенадцатидюймовочкой ахнули. Тэк-с... А это разрыв...
– сказал он, увидев с пригорка то, что за маревом не видели купальщики. Столб воды далеко у горизонта взлетел вверх, сверкнул на солнце и рухнул. Через минуту долетел грохот разрыва.
– Тьфу ты! Да неужто со второго?
Старик заволновался, захлопал себя по карману пальто, а хлопать-то было нечего: большой медный бинокль лежал на своем месте. Все продал старик в голодные годы, не продал только вот этот бинокль. Этот бинокль подарил ему когда-то отец, когда он окончил морской кадетский корпус, подарил и сказал: "Ну, теперь гляди в оба!"
До адмиральского чина дослужился бинокль вместе с хозяином, и старик тайком называл его "ваше превосходительство".
– А ну-ка, "ваше превосходительство", глянем!
Старик так и впился в море, спокойное, с легкой ласковой зыбью. Он вертел ролик бинокля и с наслаждением пробегал глазами по сверкающей водной равнине.
Вот уже 17 лет, с того самого дня, как сняли его с корабля матросы, он, старый моряк, ни разу не взглянул на море.
На приморской даче, на которой он жил и зимой и летом, окно, выходившее на море, он приказал завесить плотной занавеской еще раньше того, как он въехал в эту самую дачу, и строжайше запретил ее трогать. Каждый день, выходя на прогулку, он брал курс из дверей прямо от моря в берег, в сосновый лес, а с прогулки возвращался всегда той дорогой, которую сплошной цепью пересекали дачи и закрывали море. А сегодня вдруг лопнула старая тесемка, на которой 17 лет болталась зеленая занавеска, занавеска упала, и море голубое, ясное - приветливо глянуло на старика в окно. Старик было выругался, приладил занавеску, хотел задернуть, но встал у окна, посмотрел на море да так и стоял с полчаса: оцепенело глядел не отрываясь.
Вдруг повернулся и стал поспешно одеваться, надел все, что висело на вешалке, словно собирался уйти в море и никогда не возвращаться. Он туго набил кисет табаком, сунул в карман щербатую "миледи" и "его превосходительство" и торопливо зашагал к морю.
И вот он стоял и смотрел в бинокль и чувствовал, как море переливает в него всю свою свежесть.
– Так и есть! Со второго прохлопали.
Старик ясно видел пробитый щит - плавучую брезентовую мишень, которую тащил на
– Это Васька! Васька Осипов!
– забормотал он волнуясь.
– Узнаю письмо по почерку. Меня не надуете, дорогие товарищи! Комсомольцы-то у вас вроде для фирмы, а мишени-то старые комендоры дырявят. Думали, без нас, стариков, обойдетесь... А вот и не вышло-с. Ххе! Мелко плавали, дорогие товарищи! А ну, "ваше превосходительство", разрешите покурить!
Отставной адмирал бережно положил бинокль в карман, а из другого кармана вынул резиновый кисет и стал заправлять старую, выщербленную трубку. Он купил ее когда-то в Ливерпуле. До адмиральского чина она не дослужилась: годами не вышла, и старик называл этот деревянный огрызок "миледи". Адмирал любил хорошее общество.
Закурил он быстро и сейчас же приставил к глазам "ваше превосходительство". По горизонту маленьким черным прямоугольником плыл второй щит, пока еще целый. Старик впился в него как астроном в звезду, которую он только что открыл.
– Пошел, пошел!
– хрипло шептал старик.
– Дедушка, прикурить можно?
Это спрашивал какой-то парень в синих трусиках, разминая пальцами папироску.
– Весь пляж обошел, ни у кого спичек нет. Честное слово!
– Пошел, пошел!
– бормотал старик, не отрываясь от черного квадратика в море.
– Да чего же пошел-то? Что вам, жалко, что ли?
В это время раздался гул выстрела. Глухим вздохом доплыл он от горизонта к пляжу. Старик подскочил, вытянулся, словно вырос, и в самозабвении шепнул:
– А ну, вва-вва-вва... Тьфу! Чтоб ты пропал!
– и старик плюнул в песок.
– Сумасшедший!
– вскрикнул парень и невольно отшатнулся от старика.
Старик оглянулся.
– Да, да, сумасшедший!
– закричал старик, размахивая биноклем.
– С первого, с первого, черт побери! Сумасшедший выстрел!
Ахнул разрыв. Он громче и ярче прокатился по морю. А старик совал в глаза парню в трусиках свой заветный бинокль.
– Гляньте-ка, гляньте-ка, черт вас возьми! Там, у горизонта... Ну что? Рамка?.. Рамка!.. Знаю, что рамка! А в рамке-то что?
– Да дыра никак.
– Дыра! Дыра! Так это все Васька Осипов! Он, негодяй! Меня не надуешь, молодой человек. Пусть вам, сосунам, эти комсомольские басни рассказывают. Двенадцатидюймовым калибром, да на такую дистанцию, да с первого удара - это Васька Осипов. Можете мне голову оторвать, если это не он. И это не иначе, как его коньяком обещали накачать наповал. Нет-с, старого ворона не надуешь, не надуешь, молодой человек!
Старик вырвал из рук парня бинокль и так замахал им у него перед носом, что парень в страхе попятился.
– Закурить все же можно?
– робко спросил парень. Он с опаской смотрел на старика и, держа в зубах папиросу, издалека, осторожно, словно боясь обжечься, тянулся к адмиральской трубке. Старик порывисто ткнул в воздух коробкой спичек. Парень закурил.
– Да-с, молодой человек, это бьет Васька Осипов, - сказал старик раздумчиво.
– А очень просто, что Васька, - сказал парень между двумя затяжками. Если это с "Марата" бьют, так это факт - он.