Адвокат
Шрифт:
— А София?
— Профессиональный социальный работник. Честолюбие погнало ее в заочную юридическую школу, куда она ходит уже одиннадцать лет. Рассуждает и действует как заправский юрист, особенно когда имеет дело с чиновниками.
Ты еще услышишь, как она раз десять на дню представляется по телефону: «София Мендоса, адвокат».
— Она выполняет и обязанности секретарши?
— О нет. Секретаршам у нас делать нечего. Печатаем сами, бумажки подшиваем сами, кофе варим тоже сами. — Слегка подавшись вперед, Мордехай понизил голос: — Мы давно работаем вместе, Майкл, и каждый обжил маленькую
— Уж больно заманчив предложенный оклад, — сказал я с жалкими потугами на юмор.
Мордехай улыбнулся:
— Ты идешь к нам не ради денег. Ты идешь к нам по зову души.
Почти всю ночь душа моя не давала мне покоя. Достаточно ли у меня мужества, чтобы уйти из фирмы? Насколько я искренен в намерении всерьез заняться работой, за которую так мало платят? Ведь мне предстоит распрощаться воистину с миллионами.
Все, о чем я мечтал, лопнет, как мыльный пузырь.
Однако вовремя.
Руины семейной жизни окропят брызги лопнувшей карьеры.
Глава 12
Во вторник я сказался больным.
— Грипп, наверное, — сообщил по телефону Полли, потребовавшей, как ее учили, подробностей.
Жар, горло обложено, голова болит? Да, все сразу. Или на выбор — как вам угодно. Если сотрудник фирмы решил не явиться на работу, он должен лежать пластом.
Полли сказала, что заполнит соответствующий бланк и передаст Рудольфу. Да пусть! Зная, что Рудольф непременно захочет позвонить, я вышел ранним утром из квартиры. Лучше бродить по улицам, чем объясняться с ним. Снег быстро таял, на сегодня обещали около десяти тепла. Прогулка по набережной Потомака заняла примерно час. Поглощая порцию за порцией мороженое, купленное у торгующих тут и там лоточников, я наблюдал за байдарками, в которых спортсмены энергичными гребками пытались согреться.
В десять утра я отправился на похороны.
Тротуар перед церковью перегораживали барьеры, возле них толпились полицейские, мотоциклы которых стояли на проезжей части. Подальше виднелись фургоны телевизионщиков.
Толпа у входа внимала кричавшему в микрофон мужчине. Кое-где — к радости сновавших с видео — и фотокамерами репортеров — люди держали над головами наспех сделанные транспаранты. Оставив машину на боковой улочке в трех кварталах от церкви, я торопливо прошагал к храму, но не к главному входу, куда было не пробиться, а к маленькой задней двери, охраняемой темнокожим привратником.
Осведомившись, не репортер ли я, он посторонился. По скрипучим ступеням я поднялся на балкон. На полу ковер пурпурных оттенков, кресла из темного дерева, витражи в окнах чисто вымыты — отчасти я понимал нежелание преподобного отца иметь дело с бродягами.
Я выбрал место на балконе, прямо над алтарем. С улицы донеслось пение хора, расположившегося на лестнице главного входа. По безлюдному залу поплыла музыка.
Но вот хор умолк, двери распахнулись, и в храм повалил народ. Балкон задрожал от топота множества ног. В задней части алтаря разместился хор. Его преподобие взял на себя роль регулировщика: репортеры — направо, малыши — вперед, активисты с подопечными бродягами — в центр. Я увидел Мордехая в сопровождении
Их поставили во втором ряду, позади бабки и еще каких-то родственников.
Постепенно зал притих. От сводов вниз хлынули низкие и печальные звуки органа. У меня за спиной раздался шум, на мгновение головы повернулись в мою сторону. На алтарь взошел священник и движением рук предложил всем подняться.
Служители в белых перчатках вкатили и установили перед алтарем гробы — материнский посередине. Я увидел маленький, чуть более полуметра, гробик младенца. Домовины Онтарио, Алонсо и Данте были среднего размера. У меня защемило в груди. В зале кто-то заплакал. Запел хор.
Служители принялись укладывать венки вокруг гробов; вдруг с ужасом подумал, что гробы собираются открыть.
Раньше мне не приходилось бывать на негритянских похоронах, я не представлял их ритуал. На экране телевизора гроб иногда открывали, и родственники в последний раз целовали усопшего. Стервятники с камерами так и сторожили этот момент.
Священник решительно покачал головой: нет.
Вокруг гробов образовалась толпа, люди рыдали, заламывая руки и временами заглушая хор. Соседи безуспешно пытались успокоить пронзительно вопящую бабку.
Я с трудом верил собственным глазам. Где были эти люди два месяца назад? При жизни Лонти и ее детям не досталось и капельки той любви, которую толпа с таким рвением источала сейчас.
Устремились к алтарю и гиены с лампами-вспышками.
Похороны превратились в чудовищный спектакль.
Наконец священнику удалось навести порядок. Под протяжный и жалобный голос органа прошла последняя молитва. Народ двинулся мимо гробов.
Служба длилась полтора часа. Две тысячи долларов принесли неплохой результат. Я мог им гордиться.
Из церкви темнокожая масса, запрудив проезжую часть, потекла в сторону Капитолия. Началась демонстрация. В самой гуще шагал Мордехай. «Сколько подобных шествий уже было!» — подумал я, когда толпа повернула за угол. «И все-таки их должно быть больше», — наверняка ответил бы Грин.
Став компаньоном «Дрейк энд Суини» в тридцать лет, Рудольф Майерс по-прежнему удерживал этот рекорд. Если дела будут развиваться в соответствии с его планами, то в один прекрасный день он станет старейшим среди действующих компаньонов. Призванием и смыслом жизни Рудольфа являлось служение Праву, это могла подтвердить каждая из трех его бывших жен. Иные дела у него выходили из рук вон плохо; работе в фирме он отдавался без остатка.
Рудольф ждал меня в шесть вечера. Полли, как и другие секретарши и большая часть помощников, отправилась домой. К половине шестого суета в коридорах пошла на убыль.
Закрыв за собой дверь, я сел у стола Рудольфа.
— А мне казалось, ты болен.
— Я ухожу, Рудольф. — Слова прозвучали беспечно, но на душе у меня кошки скребли.
Он отодвинул от себя толстенную конторскую книгу, аккуратно вставил в колпачок дорогую ручку.
— Слушаю тебя.
— Я ухожу из фирмы. Мне предложили работу в адвокатской конторе для бедных.