Адвокат
Шрифт:
Лилли пошел вдоль стен, заглядывая в каморки. Сзади ко мне неслышно приблизилась Руби.
— Расслабься, — посоветовал Мордехай Софии.
— Что наверху? — спросил Гэско.
— Архив, — ответил Мордехай.
— Ваш?
— Да.
— Его там нет, — предупредил я. — Вы теряете время даром.
— Значит, даром, — согласился лейтенант.
Новый посетитель распахнул дверь и при виде полицейской формы попятился. Я предложил Руби присоединиться к нему. Она ушла. Мы с Мордехаем закрылись у него в кабинете.
— Где досье? — негромко спросил Грин.
— Его здесь нет,
— Ордер оформлен по всем правилам. Имела место кража, и вполне резонно предположить, что досье находится у того, кто его похитил.
Мне хотелось выдать что-нибудь сногсшибательное, эдакий юридический перл, чтобы от копов и следа не осталось, но ничего хорошего на ум не приходило. Я почувствовал жгучий стыд за то, что спровоцировал обыск в конторе.
— А копию ты сделал?
— Да.
— Не хочешь вернуть оригинал?
— Не могу. Это будет равнозначно их оправданию. Строго говоря, у них нет стопроцентной уверенности, что досье у меня. Кроме того, если я верну оригинал, они сообразят, что существует копия.
Почесав в бороде, Мордехай согласился. Мы вышли из кабинета в тот момент, когда Лилли неловким движением обрушил на пол гору папок со стула. София опять закричала, на нее заорал Гэско. Оскорбление словом грозило перейти в оскорбление действием.
Я запер входную дверь — происходящее в конторе нашим клиентам лучше не видеть.
— Вот как мы поступим, — громко объявил Мордехай.
Полисмены неуверенно обернулись. Что ни говори, обыск в юридической конторе — совсем не то, что вечерний обход переполненных баров.
— Нужного вам досье здесь нет. Примите как данность.
Можете смотреть любые папки, но не читать документов.
Нарушать конфиденциальность не позволено никому. Договорились?
Подручные взглянули на Гэско, тот безучастно пожал плечами.
В сопровождении шести копов мы с Мордехаем прошли в мой кабинет. Я принялся выдвигать ящики стола. Гэско ехидно прошептал у меня за спиной:
— Чудненький офис.
Снимая со стеллажа папку за папкой, я подносил каждую к носу лейтенанта и ставил на место. С понедельника в моем производстве находилось не много дел.
Мордехай вышел. Когда Гэско оповестил, что обыск закончен, мы всей оравой вернулись в большую комнату. Мордехай говорил по телефону:
— Да, судья, благодарю вас. Да, лейтенант рядом. — Он с улыбкой протянул трубку Гэско: — С вами хочет пообщаться судья Киснер, тот самый, что выписал ордер на обыск.
Гэско скорчил мину, будто ему предстояло дотронуться до прокаженного.
— Лейтенант Гэско слушает. — Трубка не касалась уха.
— Джентльмены, — обратился Мордехай к полицейским, — вы имеете право обыскать только эту комнату. В кабинеты вам доступа нет. Распоряжение судьи.
— Да, сэр, — буркнул Гэско и положил трубку.
Около часа мы наблюдали, как копы рылись в столах.
Давно сообразив, что обыск никаких результатов не даст, они явно играли у нас на нервах, медленно снимая с полок папки и сборники законов, покрытые толстым слоем пыли.
Кое-где пришлось потревожить паутину. Каждая папка имела отпечатанное или написанное от руки название. Двое копов под диктовку
Столом Софии они занялись в последнюю очередь. София сама, тщательно выговаривая каждую букву, продиктовала им названия своих папок. Полисмены старались держаться от нее подальше. Ящики стола София выдвинула ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было увидеть содержимое. Шкафчик с ее личными вещами не заинтересовал никого. Я был убежден, что в нем она держит целый арсенал.
Из конторы копы ушли не попрощавшись.
Я принес Софии и Мордехаю извинения за испорченное утро и скрылся в кабинете.
Глава 23
Под номером пять в списке выселенных числился Келвин Лем. В городе насчитывалось около десяти тысяч бездомных, и примерно столько же папок лежало на стеллажах и в архиве конторы на Четырнадцатой улице. Упомнить всех клиентов было невозможно, однако имена почти всегда вызывали у Грина какие-то ассоциации. Так получилось и с Лемом.
Мордехай имел дело с общественными кухнями, приютами, благотворителями, священниками, полицейскими и коллегами — адвокатами бездомных. С наступлением темноты мы отправились в центр города, в церковь, зажатую между красивым административным зданием и роскошным отелем. Подвал храма, довольно просторное помещение, был уставлен рядами складных столов; люди ели и разговаривали. Заведение разительно отличалось от знакомых мне общественных кухонь с их неизбежным супом: на тарелках лежали кукуруза, жареный картофель, куски цыпленка или индейки, фруктовый салат, хлеб. Запах пищи напомнил мне об ужине.
— Я не забегал сюда несколько лет, — сказал Мордехай, стоя у входа. — Они кормят здесь триста человек в день.
Поразительно, не правда ли?
— Откуда берутся продукты?
— Из центральной кухни, мы были там, это в здании БАСН. Им удалось создать эффективную систему сбора излишков в городских ресторанах. Не объедков, а нормальных продуктов, которые испортятся, если их быстро не пустить в дело. Несколько авторефрижераторов объезжают город и свозят продукты на кухню, где готовят обеды, замораживают и распределяют по приютам. Больше двух тысяч порций в день.
— Еда выглядит аппетитно.
— Она и впрямь хороша.
К нам подошла молодая женщина Лиза, местный администратор. Мордехай был знаком с ее предшественником.
Пока они вели негромкий разговор, я рассматривал зал.
Мне бросилось в глаза нечто неожиданное. Среди бездомных существовала иерархия, объединенные общей бедой люди стояли на разных ступенях социально-экономической лестницы. Вот компания — человек шесть — оживленно делится впечатлениями о последнем баскетбольном матче, который транслировало вчера телевидение. Мужчины довольно прилично одеты, и если бы один не орудовал ножом и вилкой в перчатках, группа легко могла сойти за обычных посетителей бара в рабочем районе, никто не догадался бы, что у болельщиков нет жилья. Через столик от компании мрачный тип в темных очках, грязном поношенном пальто и резиновых сапогах, точь-в-точь Мистер в день смерти, руками рвет на части цыпленка.