Афера
Шрифт:
«Эге-ге, — подумает наш излишне впечатлительный покупатель, — „гашиш“, „цыкладол“ какой-то… Да тут не наркоманы ли живут? Неравно, замордуют меня ежедневными просьбами о займе и вообще всякими безобразиями… А дети? Вова только в четвертый класс пошел… Нет, ну вас на хрен с такой квартиркой. Лучше уж ту, от вчерашней белобрысой риелторши. Она хоть от метро дальше,
Бесполезно объяснять покупателю, что бомжиное дерьмо и выходки тинейджеров — это нелепая случайность, это повторится лишь через год, а может, и никогда. Что это может случиться в любом московском подъезде, а не только в этом. Что стишки про гашиш и циклодол написал всего лишь соседский мальчишка, а никакие не страшные наркоманы. Мальчишка действительно балбес, но ведь они, почитай, все такие…
Бесполезно. Знаем, что он, очкарик, подумает, как отнесется к таким увещеваниям. Он подумает: «Бреши-бреши, жулик, знаю, насквозь тебя вижу: тебе лишь бы квартиру продать, денежки в карман положить, а там хоть трава не расти. Вот ты и распинаешься. А нам здесь жить. Ну, не дураки и мы тоже. Чай, и свои глаза есть, да и нюх…. Да-да, нюх». И, еще не вступив на порог квартиры, он твердо решит ее не покупать.
Не повезло. Не повезло продавцу, Алексу, да и тебе, покупателю. Потому что ты купишь такую же точно квартиру, но дальше от метро, в худшем состоянии и вдобавок твоими соседями запросто могут оказаться самые настоящие наркоманы, а не безобидный шпаненок-мальчишка. А в день твоего новоселья в вашем лифте нагадит бомж.
Раньше, лет пять—восемь назад, когда прибыль у всяких маклеров-риелторов была ломовая, никто из них не брезговал перед просмотром своими руками оттирать со стен всякую похабщину, мыть, драить со стиральным порошком лестничную площадку, а то и весь подъезд. Сейчас заработки уже совсем не те, падают и падают, и с такими вещами почти никто не связывается. Разве намекнут иногда хозяину — неплохо бы, мол… Помоет хозяин — хорошо, нет — ладно.
Однако в нашем случае явных пакостей в подъезде не оказывается, а на мелкие грешки молодого поколения покупатель не обращает внимания. Поэтому — дззынь в звонок, здравствуйте, Иван Иванович, здравствуйте, Лидия Федоровна. Вот привел вам Сергея Дмитриевича, хочет посмотреть квартиру, если понравится — будет покупателем. Сергей Дмитриевич смотрит, спрашивает:
— В этой комнате сколько метров? Двадцать два? А в этой? Точно шестнадцать?
— Точно шестнадцать.
— А кухня?
— Восемь и шесть десятых.
— Квартира требует ремонта.
— Косметический ремонт новый хозяин всегда делает, Сергей Дмитриевич.
И чувствуется, что в квартире ему все нравится — еще чуть поломается и попытается начать разговор о снижении цены. А мы ему на это сразу морду оскорбленную, вид недоумевающий — нам вроде даже за Сергея Дмитриевича неудобно перед хозяином… И тут приходит оно — Неожиданное. Как будто разбили-уронили что-то за стенкой и покатилось оно со звоном? Нет, сквозь общий треск и грохот явственно режутся хрипатые слова уже слышанной где-то залихватской песни:
Наш бугай (чего-то там) держал общак на зоне…— Однако слышимость… —
— Да нет… это они просто громко музыку завели. А так-то тихо у нас, — поясняет хозяин.
— Звукоизоляция, Сергей Дмитриевич, в «сталинских» домах всегда хорошая, — встревает и Алекс. — Это у них действительно с громкостью звука явный перебор.
А из-за стены грохочет:
Бугай (чего-то там), наверное, он вор в законе…— И часто это у вас? — интересуется Сергей Дмитриевич.
— Да нет… это, может, праздник у них или что, — теряется хозяин. — А так-то тихо.
— Соседи тихие, и парень хороший у них, — подтверждает хозяйка. — В институте учится.
Заведовал «курятником» на зоне.— Пра-аздник, — каркает из угла сухонькая, додревних лет бабка — мать хозяйки. — У них что ни день — праздник. Тьфу.
Все время она сидела в своем кресле в углу и лишь враждебно молчала, но теперь, видно, решила, что пришел ее час. Она прижилась в этой просторной квартире и не хочет никуда переезжать.
— Можно сходить, попросить уменьшить громкость, — обращаясь к хозяйке, пытается спасти положение Алекс. — Они же нормальные люди.
Бугай — педрило, а не вор в законе.— Лида, сходи, — говорит хозяин не своим голосом.
У него быстро белеет лицо и начинают мелко трястись руки. Хозяин этот мужчина очень ненадежный в смысле нервишек — шалят они у него еще с «застойных» времен, когда служил хозяин «по линии питания» у бывшего Андрея Андреевича Громыко и был меньше повара — так, по совсем старому счету, кухонным мужиком. «И допустил, — рассказывал, — я однажды одну ошибку, какую — не спрашивай. И говорит мне сестра-хозяйка, понял? Сестра-хозяйка его. „Еще раз, — говорит, — и тебя в двадцать четыре часа не будет, и семьи твоей в двадцать четыре часа не будет. Не то что в Москве, а вообще не будет“. С тех пор я и нервный такой. Если что — извини».
— Иду, иду… — Хозяйка видит нехорошие признаки и умоляюще вскидывает руки. — Сейчас скажу им.
— Пра-аздник, — не унимается старуха. — Дожить спокойно не дадут. Тьфу.
— Мама, ну что ты говоришь? Завели раз музыку, так ты…
— Кажный божий день — праздник.
— Ладно, спасибо, — снимается с места Сергей Дмитриевич. — Я все посмотрел.
Алекс с каким-то одеревеневшим хозяином провожает его в прихожую. Стараясь не встречаться с ними взглядом, Сергей Дмитриевич пожимает руки.
— Я подумаю и вам позвоню, — вселяет в Алекса бездну надежд милейший Сергей Дмитриевич и уходит.
Но он не позвонит, это очевидно. Педрило Бугай плюс Старая Карга сломали готовую вот-вот завязаться сделку. Разумеется, Алекс позвонит ему сам. Мгновенно, как только подберет аналогичную квартиру. Ее надо вырыть хоть из-под земли. И тут же Алекс ловит себя на мысли, что это мечты. Такие квартиры попадают на эксклюзив лишь случайно, другой не будет. Впрочем, и эта не пропадет — купит ее в ближайшее время не хирург-профессор, так ворюга либерал, Алексу какая разница…