Аффект
Шрифт:
— Он был пьяным?
— Возможно.
— Неужели не заметили?
— Разве в такие минуты замечаешь…
Кажется, она и теперь ничего не замечала — её взгляд скользил чуть повыше плеча следователя и уходил из кабинета, потому что за плечом было огромное окно — витраж. Видимо, она что-то рассматривала на улице. Нет, смотрела вверх, на крыши, где ничего быть не могло, кроме телевизионных антенн. Рябинину захотелось обернуться, но он утерпел.
— Дальше.
— Мы отправились искать такси. Стоянка далеко, нужно
— Зачем?
— Я захотела пить.
— Ну? — удивился Рябинин: удивился всерьёз, а не нарочито, как он иногда делал, чтобы показать абсурдность сказанных слов.
— А что? — осторожно спросила она.
— Прилетел муж, а у вас нестерпимая жажда?
— Было жарко, — вяло объяснила Вересова, рассматривая за его плечом небо и крыши.
— Но в этом зале нет буфета, — наобум заявил Рябинин.
— Забыла уже… Скорей всего, он хотел кому-то позвонить.
— А у вас дома нет телефона?
— Есть.
— Зачем же звонить из аэропорта, когда через двадцать минут вы окажетесь дома, у телефона?
— А может быть, он искал сигареты…
— Не видел жену два года, встретился и думает, как бы закурить.
— Не помню… Какое это имеет значение!
Может быть, никакого. Мало ли зачем они пошли в зал. Например, просто так. А может быть, это та самая трещинка, которую он искал. Просто так они в зал попасть не могли, потому что просто так человек ничего не делает. Они могли бы зайти в зал, будь тот укромным безлюдным местечком. Там же ходили толпы.
— А ведь вы меня обманываете, — грустно признался Рябинин.
— Почему? — спросила она просто, ничуть не удивившись такому подозрению.
— Пока не знаю.
Рябинин ждал следующего вопроса: он ведь ей только сказал, что не знает причину лжи. Теперь она должна спросить, почему ей не верят. Об этом всегда спрашивали и почти всегда возмущались: искренне или деланно. Она же молчала, смотря мимо его уха в окно, в небо и делала вид, что рассматривает что-то интересное. Но там, куда она смотрела, ничего не было — Рябинин это знал. И всё-таки он обернулся.
Нет, там кое-что было: на крыше стояли, обнявшись, девушка и парень. В городе есть сады, скверы, отдельные квартиры, тёмные парадные и просто глухие закоулки где-нибудь у мусорных бачков. Но они стояли на крыше. И ни один следователь в мире не получил бы у них ответа, зачем они забрались на крышу. Захотелось. Безмотивное действие…
Нет, мотив был — захотелось. Если бы Вересова сказала, что им захотелось пройти в зал, он бы счёл это мотивом и стал бы искать дальше — почему захотелось. В конце концов, у этой парочки был резон очутиться на крыше. Например, посмотреть на город, подышать воздухом… И главное, в современном городе крыши были самым безлюдным местом.
— Обманываете, — повторил Рябинин.
Теперь она даже не ответила, а как-то поёжилась: вот, мол, глупость.
— Я
— Я пустяков не помню.
— Что было дальше?
— Николай вдруг сильно побледнел. А потом я оказалась уже на полу.
— Вы шли, стояли, говорили?
— Мы шли, а он вдруг остановился, и вот тут…
— Раньше с ним подобное бывало?
— Вообще-то он вспыльчив. Мог накричать, обидеться, но такое…
— Где он теперь живёт?
— У приятеля, Вадима Каменко.
— Почему? Вы же его простили…
— Он сам себя не простил.
И здесь Рябинину увиделась какая-то жизненная недостоверность. Конечно, Вересов мог казниться, как и любой порядочный человек. Он мог казниться даже сильнее порядочного, потому что выглядел личностью незаурядной. Но любой казнящийся стремится загладить свою вину — из кожи лезет. Вересов не лез. Наоборот: обидев её, он продолжал причинять боль своим уходом. А она простила.
— Дайте мне телефон или адрес приятеля.
Она открыла большую сумку и торопливо погрузила пальцы в её широкий зев. Рябинин ждал, рассматривая потерпевшую заново, вторым взглядом, который появляется после того, как уже сложилось какое-то впечатление о человеке.
Теперь она не казалась красивой. Не такие уж чёрные глаза, не яркие, а просто хорошо оттеняются крашеными ресницами и веками. Лицо заметно одутловатое и, видимо, без пудры поблёскивало бы. Губы большие, широкие, какие-то алчущие. А если снять парик? Вот только грудь, на которой, как золотая цепь, лежали янтарные бусы… Вересова была эффектна, а это ещё не красота. Впрочем, Рябинин мог ошибиться, поскольку она говорила неправду, — в таких случаях человек казался ему всегда несимпатичным.
Ему хотелось о чём-то спросить, но вопроса не было. Это желание — спросить о ещё не осознанном — возникло почти с первых слов, и оно всё крепло и никак не могло превратиться в разумную фразу, потому что не было чёткой мысли. Нужно при помощи других вопросов, близких, идти к главному.
— Значит, вы не хотите, чтобы его судили?
Этот вопрос и близко не лежал.
— Конечно, нет.
— По-вашему, женщину можно бить?
А этот совсем дурацкий.
— Ничего не по-моему.
— У вас злость к мужу появилась?
Не тот, но уже поближе.
— Нет.
— А вам не захотелось ему отомстить?
Горячее, где-то совсем рядом.
— Я не мафия.
Рябинину уже грубили, но он не обращал внимания — искал свой вопрос.
— Не пойму вашей человеческой реакции на этот удар.
Она молчала, раздумывая о человеческой реакции. И тут же он догадался, чт'o и к'aк ему надо спросить — очень просто и об очень простом:
— Вы обиделись на мужа?
— Нет, — мгновенно ответила Вересова.