Агапангелие

«А учили меня летать те, кто к камню прикован цепями,

А учили меня любить с провалившимися носами»

Э. Шклярский

Христианская Агапи не есть анархия, хотя и разрушает привычную иерархию. Агапи это гипериерархия, когда каждый подчинённый каждого и каждый лидер (см. христос, вождь, царь и т.д.) для каждого. Только в этом случае она также и сверханархия, когда, получается, никто по факту никем не управляет, но всем рулит взаимоуважение.

Нелюбовь и ангедония результат живущего в нас греха как и ослабленный иммунитет. Стрессонеустойчивость, обидчивость из той же серии. Всё это свидетельствует о наличии скрытых или явных страстей, греховных поползновений, несвятых приоритетов,

кредо.

Кредо, как внутренний выбор тех или иных приоритетных принципов, убеждённость.

Когда невежа говорит о своих «душевных ранах», это совсем не тоже, что подвижник называет своими «душевными струпьями». Невежда разумеет, что его обидели, из гордыни и саможаления и ждёт, что его пожалеют, дадут плюшку и не взыщут за какие–либо проступки. Подвижник же говорит о язве греховной духа, скорбит об одержимости грехом, влечениях к недолжному.

Когда Причастие становится Причастием и у кого? Когда на любой общей трапезе от двух и выше участников, вкушающие или всего лишь присутствующие, собрались вместе только ради того, чтобы быть командой, содружеством, а не каждый сам по себе и для себя. И Команда эта имеет целью пребывания в атмосфере мира, любви, покоя, благочестия и чистоты. То есть святости, обожения. И делают всё для этого от них зависящее.

Если имеются какие–то иные цели и смыслы, то из данных персонажей не составляется Целого, Тела и Крови, Церкви. И если эти индивиды что–либо будут при этом вкушать, то их трапеза это всего лишь жрачка. Жертва брюху: всё для брюха, всё для обеда. Какие бы они при этом ни пели псалмы и гимны, каким бы ладаном ни кадили, какой бы водой ни кропили, какие бы заклинательные формулы ни произносили под теми или иными сводами, крышами и куполами–крышами – это всего лишь фиглярство, приятный кому–то или не очень фольклёр, булка и алкоголь.

Так называемая «церковь лукавнующих», хотя это и не корректное наименование, т.к. ЦЕРКОВЬ, в переводе с греческого на русский, означает ДОМ ГОСПОДЕНЬ (Кириакон = Церковь), имея ввиду Бога, а в ДОМЕ БОГА лукавым не место, ибо не в брачной одежде. Впрочем, если под «господином» подразумевать кого–то другого, тогда всё норм. Господ много, а Бог один.

Благовластие. Это политический строй Церкви. Истинная Теократия – это не власть клириков над чернью, это когда Любовь (Агапи) во всех и вся и Ею все Блаженны и Ею все руководствуются в своих мыслях, желаниях, волениях, деяниях. Это мечта лучших (аристо) об идеальном, к которому они стремятся. И так было бы и не было бы утопией, если бы все хотели и могли отказаться от греха. Но пока возможно только объединение нескольких в сообщество единомышленников, которые грех признают грехом и желают от него освободиться. Это сообщество и должно именовать Воинствующей (с грехом в себе) Церковью. А Благовластие, она же Теократия, возможно лишь в Торжествующей Церкви, после смерти, после уничтожения греха и страсти, в непадательном состоянии духа. Но и до смерти местами и временами отблески Рая уже имеются.

Что это значит, что святые грешнее грешных? Что значит, что чем глубже погружаешься в религию, чем более очищаешься, тем более грязен? Как это, что любая капля грязи переживается тяжелее святым, чем обывателем, далёким от аскетики?

Вот, ты вырубил кустарник и деревья у подъезда, навалил и разровнял строительный мусор, чтобы не было ям и луж, и сделал себе парковку. Отъехал на часок–другой, приезжаешь, а её уже занял сосед, говорит, он тут снег почистил, теперь это его парковка.

Как у святого, так и у обывателя, кем бы ты ни был, возникнет желание прогнать соседа, особенно если это какой–то молодой новичок, только что снявший в соседнем доме квартиру. Для мира сего это норма – отстоять свою территорию, которая в общем–то и не своя, а общая, но ведь ты её обустроил.

Отстаивание может дойти до драки, так как соседа не переубедить,

что он не прав, ибо он осёл. Набить морду? Да, так бы и поступил обыватель. Святой тоже хочет и мог бы это сделать, но он понимает, что Христос бы так не сделал. Святой борется с собственной правотой в пользу соседа. Так или нет? Ведь если так, то придётся парковать свою машину в другом месте, то есть занять чужое место. А это тоже не допустимо, тоже грех. Святой оказывается между двух грехов, ни один из которых он не может и не хочет совершать, он распят. Хотя ближе, конечно, убить соседа и взорвать его машину. Так он и поступает в сердце своём и сокрушается о своём нечистом сердце.

Сосед же не святой и он не сокрушается, он горд своей правотой, ведь он почистил снежок, пару раз подвигал лопатой, пока ты где–то ездил.

Дожидаешься, что наглец тоже уезжает по делам, занимаешь место, покупаешь и натягиваешь проволоку, ставишь старые шины как преграду для случайных машин. Снова уезжаешь по делам. Приезжаешь, а ни проволоки ни шин нет, их куда–то дел злобный сосед и на твоём месте стоит его драндулет, синий опель–мерседес со всеми тонированными стёклами, даже с лобовым, всегда вымытый до блеска в любую погоду. Снова хочется убить соседа и взорвать его машину. Но ведь нельзя, если святой. Раньше бы так и сделал, когда не был святым и ничего не знал о Христе и святости. Повезло же соседу. И не ему одному. Эх, знали бы они все как им повезло, что ты теперь не такой как был в восьмидесятых. Попадись они тебе тогда, ты бы их клюшкой для хоккея с мячом так отделал, что ни один бы доктор не зашил. Да и не нашёл бы никто их части тела, нечего бы было сшивать. Как же им повезло, знали бы они, тогда бы не посмели чужую парковку занимать.

А ты расчищаешь следующую парковку, вырубаешь кусты и деревья ручной и бензопилой и топором. И повторяется таже фигня с этой и с последующей парковкой. Все эти соседи – мудаки, но ты ведь святой, ты очень переживаешь и перебарываешь желание убить их всех и взорвать их автомобили. Тебе ведь нужно творить любовь, а не то, что они творят. Их совесть чиста, ибо мертва. А совесть святого мучительная штука.

Иногда возникает сильное желание сорваться в прошлого себя, взять клюшку или топор и зарубить их всех. Но ведь это грязь на белых одеждах. Не хочется быть грязным. Само это желание сорваться уже грязь и эта грязь уже переживается как свершённое действие, от которого хочется скорее отмыться, ибо зловонит.

Но как же им всем этим мудакам всё же повезло, что рядом с ними живёт святой, хотя и был в прошлом бандит из бандитов. Только ведь эти мудаки не знают об этом и думают, что ты просто лох, слюнтяй, слабак и т.д. Вот и пользуются твоими парковками, вот и захватывают тобой обустроенные территории, вот и дерзают называть тебя «петухом»…

Они ведь не знаю, что у тебя по старой привычке всегда с собой в кармане нож–выкидник. Несмотря на это, ты усмиряешь свой праведный гнев и не используешь его по назначению, не вскрываешь им горло в подъезде. Ты творишь любовь, а не смерть. Это и есть святость, т.е. приложение усилий в преодолении греха. Но капли грязи твоих помыслов святой переживает как лужи чужой крови на белых одеждах.

Кто больше в Царстве Небесном? Учеников Иисуса очень волновал сей вопрос, потому что Царство это понималось и воспринималось Небесным не потому, что Оно там, за облаками, но потому что здесь, на земле, с тою лишь разницей, что в нём законы не волчьи, а Божии, то есть теократические, ориентированные на заповеди. Апостолы вовсе не думали, что Царство это будет после смерти, нет, оно вот–вот наступит здесь и сейчас. Поэтому и делили портфели министров.

А Иисус взял и посмеялся над их ожиданиями – позвал какого–то сопляка и начал втирать им, что таковых салаг без амбиций мужей совершенных это самое Царство. Пока не смиритесь, как отрок сей, не войдёте в сообщество святых. Бред! Отрок сей вовсе не смиренен, как и все отроки. Он только взрослого дядю испугался и подошёл, когда тот его позвал. А уж в компании таких как он сам салажат он ведёт себя так же как апостолы ведут себя между собою – спорят, кто больше, кто важнее, кто умелее, делят лучшие места…