Агент
Шрифт:
— Во, едрёна-зелёна, — хмыкнул Исаев, — и пуля не берёт!
Полковник Жебрак поднялся на стременах и закричал Петерсу:
— Почему ваша рота идёт не в ногу?
Мимо пронёсся на «форде» генерал Дроздовский, мелькнуло его тонкое, гордое лицо, блеснуло пенсне. И тут же сорвался гром огня, пронёсся над клёпаными балками моста, обдал запахом сгоревшего кордита.
— В ногу, в ногу! — повысил голос Евгений Борисович. — Подсчитать ногу, рота! Раз-два! Раз-два!
И вот уже весь полк с
Кирилл перешёл Маныч, в лицо пахнул запах сырой земли. Окопы!
По соседству, похлопывая стеком по пыльному сапогу, с травинкой в зубах, шагал невысокий, черноволосый, румяный капитан Иванов-Седьмой — простецкая армейщина.
— Коня, бгатец, — сказал он ординарцу, и тот подвёл… боевую клячу, старого, костлявого Росинанта.
Авинов не удержался.
— Капитан! — крикнул он. — Это какой же-с породы ваш резвый скакун?
— Дворняга хороших кровей! — хохотнул Петерс.
— Я быстгых коней не люблю, я не кавалегия, — ответил Иванов с достоинством и улыбнулся: — Я пехотный офицег!
— Господа офицеры! — бодро крикнул Жебрак. — За мной, в атаку! Ура! — и поскакал с ординарцами вперёд.
Вскочив на своего одра, капитан Иванов скомандовал, красуясь:
— Четвёгтая гота, с Богом, в атаку!
Дроздовцы одним ударом смяли красноармейцев — те дружно вбивали винтовки прикладами вверх в копаную землю, и поднимали руки, крича: «Мы мобилизованные!»
Кубанцы генерала Покровского заняли хутора Безуглова, части генералов Шатилова и Улагая подошли на две версты к станице Великокняжеской.
Неожиданно далеко вправо забухали орудия. Прискакал казак, крича, что со стороны Ельмута в охват правого фланга Добрармии подходят большие конные лавы противника — это спешил на выручку своим кавалерийский корпус «товарища» Думенко, двинутый усиленными переходами со станции Ремонтной.
Астраханская дивизия, потеряв убитыми и ранеными всех командиров полков, дрогнула под натиском красных, поддалась. Ряды астраханцев заколебались, заметались — и побежали.
Наперерез ослушникам и трусам стронулась, понеслась широким разливом Атаманская дивизия — атаманцы на скаку секли бежавших четырёххвостками.
Аэропланные отряды полковника Ткачёва бомбили кавалерию Думенки, щедро опорожняли целые ящики увесистых «стрелок», падавших с высоты — и протыкавших насквозь всадников вместе со скакунами.
— По кавалерии… пальба батальоном!
— Вторая рота, пли!
— Третья рота…
— Четвёгтая…
Двумя часами позже дроздовцы вошли в станицу.
— Ишь, как уделали, ироды… — проворчал Исаев, хмуро поглядывая на Великокняжескую, обрамлённую траурным кантом окопов, на пару церквушек, рябых от шрапнели, на перерытые воронками улицы, на пожарища, из чёрной гари которых
Станица была оставлена красными — Ворошилов с Егоровым поспешно отступали, уводя свои потрёпанные армии. Это был отчаянный драп вдоль железной дороги — тянувшийся рядом с путями тракт был сплошь забит брошенной артиллерией и обозами вперемешку с конскими и людскими трупами.
Засвистел припоздавший паровоз.
— Господа! — весело воскликнул Петерс. — Подарки везут!
На платформах длинного состава, приткнувшись капот к капоту, стояли новенькие грузовики «фиат». Их ёмкие кузова были прикрыты парусиновыми тентами.
— Да сколько их… — протянул поручик Петров, прозванный Медведем.
— Всем хватит, ещё и останется!
Перебивая паровозное пыхтенье взрыкиваньем, «фиаты» съезжали по трапам и выстраивались в колонны.
— Господа офицеры, по машинам! — отдал полковник Жебрак новую для него команду.
Дроздовцы с довольным хохотом полезли в кузова, рассаживаясь вдоль высоких бортов.
— Трогай!
Кириллу не сиделось. Он встал за кабиной, цепляясь за борт, и глядел на пыльный тракт. На мир. На войну.
Тысячные толпы пленных тянулись по обочинам дороги. В изодранных рубахах, босые, с измождёнными, землистого цвета лицами, они медленно брели на юг. Пленных почти не охраняли, пара казаков гнала по две-три тысячи красноармейцев, слабых и больных людей. Бывало, они падали тут же на пыльном тракте и оставались лежать, безропотно ожидая смерти.
— Никак тифозные, — нахмурился Кузьмич. — Едрёна-зелёна…
Вёрст через пять диагноз Исаева подтвердился — маленькая станция была сплошь забита ранеными, больными, мёртвыми и умиравшими. Лишённые ухода тифозные бродили по разъезду, ища хлеба и воды, шатались, падали, долго поднимались на четвереньки или теряли сознание, окончательно выбившись из сил.
— Слеза-ай! — донёсся до Кирилла знакомый голос. — Пгиехали…
Дроздовцы молча спрыгивали на землю — жуть брала даже бывалых.
Заглянув в железнодорожную будку, Авинов обнаружил там восемь человек.
— Какого полка? — громко спросил он.
Семеро не ответили, были мертвы. Восьмой доживал последний день — он лежал на полу, используя вместо подушки труп соседа, и тискал облезшую, худую собаку. Та тихонько повизгивала, облизывая щетинистый подбородок нечаянного хозяина.
У Кирилла мурашки пошли по телу. Сыпной тиф посвирепствовал вволю — серая вошь победила Красную армию.
— А чего ж… — хмуро бурчал денщик. — Коли ни порядку у них, ничего… Чай, и баньку не истопят против хворобы-то!