Агент
Шрифт:
Выйдя на Сухаревке, штабс-капитан потолкался на базаре, где пугливые москвичи меняли фамильные бранзулетки, ещё не отобранные чекистами, на масло и мёд. Соболиное манто отдавали за кольцо домашней колбасы, а великолепный гобелен семнадцатого века шёл за полмешка муки. Новые времена — новые ценности.
Обойдя Сухареву башню, схожую с ратушей, Авинов выбрался на Сретенку. Основательный четырёхэтажный дом, в котором проживал Серосовин, он отыскал сразу. Из загаженного парадного поднялся на площадку. Этажом выше гоготала тёплая компания: пьяные голоса громко доказывали
Криво усмехнувшись, Кирилл потянул на себя дверь тринадцатой квартиры. Заперто. Да, несчастливый номер…
На его стук вышел пьяный мужик в застиранных кальсонах. Заплывшие глазки трусливо забегали.
— Профессор Серосовин дома? — холодно поинтересовался Авинов.
— Тут они, тут! — возликовал мужик. — От его комната!
Кирилл молча прошёл к кабинету, увёртываясь от развешанного белья. Постучав условным стуком, он дождался шарканья и покашливания за дверью.
— Кто там? — послышался сварливый голос. — Гришка, ты? Поди, поди… Денег всё равно не дам!
— А чего сразу я? — оскорбился мужик в кальсонах и покачнулся. — Чуть что, сразу: Гришка, Гришка… Тут к вам из органов, между прочим!
— Владимир Сергеевич? — начал Авинов кодовую фразу. — Я на предмет лекции. Про радио! А то товарищи интересуются…
Щёлкнул расхлябанный замок, звякнула набрасываемая цепочка. В щель выглянул мужчина лет шестидесяти в обтёрханном халате, с круглой короткостриженой головой. На носу картошкой чудом держалось пенсне — стеклышки отсвечивали сиреневым.
— А платить чем станете? — спросил он опасливо, выглядывая из-за двери.
— Карточки дадим по второй категории. [88]
Связник кивнул успокоенно — свой! — и сбросил цепочку.
— Заходите.
Кирилл переступил порог кабинета, зорко оглядываясь. Вдоль стен громоздилась мебель, в углу был скатан матрас, книги высокими, шаткими стопками занимали всё свободное место.
— Кровать порубили на дрова, — брюзжал профессор, задвигая засов на толстенной дубовой двери, — а диван мне не дали, экспроприировали… Да и куда б я его поставил? Паркет жалко — спалили за зиму…
88
По карточкам второй категории отоваривались рабочие, занятые тяжёлым трудом.
В кабинете было душно, и «Доцент» отворил окно, задёрнув тюлевую занавеску.
— Никого не привели на хвосте? — проворчал он.
— Всё чисто, — обронил Авинов. — Связь с Центром есть?
— Имеется, — заверил его Серосовин. — Курьеры все проверенные, а донесения мы на фотоплёнку снимаем, режем её на кусочки и в папиросы заталкиваем. Ни один ещё не попался! Передать чего?
Ответить Кирилл не успел — в дверь заколотили кулаками и сапогами. Затрещала филёнка. «Отпирай, контр-ра!» — заорал кто-то знакомым, слышанным давеча баском.
— Бегите! — выдохнул «Доцент». — Это за мной! Ах, я знал, я знал!
Профессор
— Бегите! — заскулил Серосовин, принимая свой последний бой.
«Провал! Провал!» — молоточками стучала кровь, ударяя в голову.
Авинов махом запрыгнул на подоконник и, отдёрнув тюль, шагнул на карниз. Окно выходило в переулок, его никто не видел, но что с того, когда под тобой два этажа и булыжная мостовая?
По стенке, по стенке, бочком, Кирилл добрался до пожарной лестницы и цепко ухватился за перекладину. Внизу пробежал толстяк-милиционер, переваливаясь по-утиному и сверля воздух из свистка, но головы не поднимая.
Авинов быстро полез вверх и, не переводя дыхания, побежал по гремевшей крыше. В памяти мелькнуло давнишнее сравнение, пришедшее ему на ум в подвале Ильдиз-Киоска.
— Напророчил… — пробормотал Кирилл, отступая для разбега.
До соседней крыши было всего ничего — пара саженей от силы. Ручей такой ширины перепрыгнуть — плёвое дело, но когда внизу маленькая пропасть…
Заставляя себя не думать ни о чём, штабс-капитан разбежался и прыгнул.
Громыхнуло кровельное железо, Авинов бешено заработал ногами, отползая от края. Задыхаясь, ввалился в чердачное окно, побежал, распугивая голубей и срывая бельё, вывешенное на просушку. Спустившись на лестничную площадку, отдышался и отряхнулся. «Слава богу, — подумал он, — хоть фуражку не потерял…»
Напряжённый, натянутый как струна, Кирилл вышел из подъезда, всё ещё чувствуя слабость в ногах.
Возле дверей стояла дебелая старуха-мешочница, явно не местная. Щёлкая семечки, она смотрела на толпу людей, хороводившую у дома профессора Серосовина, да всё приговаривала: «Ты дывысь… Ты дывысь…»
— Что там? — невинно поинтересовался штабс-капитан. — Пожар?
— Та ни! — живо откликнулась мешочница. — Шпиёна ловять! Чи пиймалы, чи вже кокнулы…
Неожиданно со звоном и треском посыпалось стекло.
— Ой, божечки мои!
«Доцент» неловко вылез в окно, фигурою своей вписываясь в арочный проём. Он стоял, держась одною рукой за раму, в другой сжимая револьвер. Понурый, задумчивый будто, профессор глядел на красную Москву, горестно улыбаясь. Потом медленно, в последнем усилии жизни, поднёс дуло к виску. Выстрел прозвучал сухим, несерьёзным щелчком. Голова «Доцента» дёрнулась, тело обмякло и повалилось вниз. Секунду спустя в окно выглянули чекисты, матерившие «контру», но Авинов уже свернул в переулок.
Покрутившись дворами и закоулками, он вернулся на Сретенку, и очень удачно — гремя и звякая, подкатывал трамвай, на диво пустой. 20-й номер. Подходяще…
Изнемогая от беготни и переживаний, Кирилл плюхнулся на жёсткую скамью. Глядел в окно, а видел скорбную улыбку Серосовина. Бедолага… Памятным эхо привиделись Юра с Алёшей. Господи, а сколько таких по России? Тысячи! Миллионы! Всех не пережалеешь, верно. Да он и не собирается. Возлюбить ближнего у него не получится, а вот помочь, поделиться — почему бы и нет? Просто так, по-человечески?