Агнес
Шрифт:
— Я хочу, чтобы она играла с машинами, с самолетами, компьютерами, с железной дорогой.
— Но сначала у нее будут плюшевые зверюшки, куклы… — сказал я.
— Деревянный конструктор, — продолжила Агнес, — когда я была маленькой, деревянный конструктор нравился мне больше всяких кукол. У Маргарет будет все, что она захочет.
— Если ты согласна, я расскажу ей о железнодорожных вагонах класса люкс, — предложил я.
Мы подыскивали
* * *
Я не стал писать дальше. Я понял, как мало знаю о маленьких детях, и решил купить книгу о них. Теперь я был уверен, что мы с Агнес снова будем вместе. Я написал ей письмо, сунул его в карман и пошел домой как можно быстрее.
Когда я еще открывал дверь, зазвонил телефон. Не снимая пальто, я поднял трубку. Это была коллега Агнес, одна из скрипачек квартета.
— Я весь день пытаюсь дозвониться до вас, — сказала она.
— Я гулял.
Она медлила.
— Агнес больна, — проговорила она наконец, — даже не пришла на репетицию.
— Что вы играете? — спросил я, сам не знаю почему.
— Шуберта, — ответила она. Наступила пауза. — Агнес убила бы меня, если б узнала, что я вам звоню. Но я думаю, ей нужна ваша помощь.
— Что с ней? — допытывался я, но она больше не хотела ничего говорить.
— Идите же к ней, — только и сказала она, — ей плохо.
Я поблагодарил и пообещал зайти к Агнес. Письмо, которое я ей написал, я порвал. Я достал из холодильника пива и сел у окна.
Если я сейчас пойду к Агнес, думал я, то это навсегда. Трудно объяснить, но свободным я чувствовал себя только тогда, когда Агнес не было, хотя я любил ее и был счастлив в то время, когда мы были вместе. А свобода значила для меня все-таки больше, чем счастье. Возможно, именно это мои подруги называли эгоизмом.
В тот день я не пошел к ней, не пошел и на следующий день. Наконец, на третий день я решился. Вопреки своему обыкновению я взял такси, чтобы не терять времени, уже и так достаточно потерянного. У одного из книжных магазинов я остановил машину, вбежал внутрь и спросил книгу о грудных детях. Продавщица посоветовала мне одну под заглавием «Как пережить первые два года».
25
Агнес открыла в халате. Она была очень бледной. Она пригласила меня войти, и я пошел за ней в комнату. Она снова легла. Какое-то время я молча сидел рядом, потом спросил:
— Ты больна?
— Я потеряла ребенка, — тихо ответила она.
Мне как-то совсем не приходило в голову, что такое может произойти. Я испытал облегчение и стыдился этого.
Агнес улыбнулась и сказала:
— Тебе бы надо радоваться. — Но цинизм ей не давался. — Никто не виноват, — продолжала она, — врач сказал, что на каждые успешные роды приходится один выкидыш.
— Ты сможешь рожать? — спросил я.
— Да, — ответила она, — но мне придется принимать гормоны, если я снова забеременею.
— Мне очень жаль, — произнес я.
Она села и обняла меня.
— Мне
— Когда это случилось?
— Я была три дня в клинике, — ответила Агнес. — Они сделали чистку. Зародышевый материал, сказал доктор. Чтобы не было инфекции. Он был нежизнеспособен. Зародышевый материал.
Я остался на ночь с Агнес, лежал одетым рядом с ней на матрасе и не мог заснуть. Я хотел почитать, но не смог найти ничего, кроме поэтической антологии Нортона и нескольких проспектов. Купоны, позволявшие купить арахисового масла или упаковку хлопьев на десять центов дешевле, были аккуратно вырезаны. Я налил себе стакан апельсинового сока. Кухня была такой чистой, словно ей никогда не пользовались. Холодильник был почти пустым. Я заглянул в шкафы. Среди моющих средств я наше пару резиновых перчаток, на которых фломастером было написано: «Кухня». Из любопытства я пошел в ванную и обнаружил там в шкафчике такую же пару перчаток с надписью: «Ванная». Рядом была стопка пестрых махровых салфеток. Самая верхняя — старая и застиранная, на ней вышито: «Агнес». Я вернулся в комнату. Из ниши, в которой лежал матрас, доносилось бормотание, Агнес ворочалась во сне. Я присел к ее письменному столу, открыл наугад один из ящиков. В старой коробке лежали письма и открытки, рассортированные по отправителям. На каталожных карточках было написано: «родители», «бабушка и дедушка», «дядя и тетки», «Синди». «Герберт».
Была и карточка с моим именем, но за ней было пусто. Я только однажды послал Агнес ничего не говорящую открытку из Нью-Йорка, и ее я видел на кухне, прилепленной на холодильник.
Я вынул из коробки стопку писем Герберта. Сверху лежало несколько открыток, потом шли письма, потом снова открытки, а в конце были два новых письма, последнее очень толстое и, судя по чикагскому штемпелю, пришедшее несколько дней назад. Я заглянул в конверт, не вынимая письма, и прочел: «Дорогая Агнес»… Я сложил письма обратно в коробку и уселся на стуле у окна. В какой-то момент я заснул.
Утром Агнес стало немного лучше, и она встала, чтобы позавтракать.
— Боюсь, ты меня тогда неправильно поняла, — сказал я. — Потом я долго думал об этом. Пытался тебя разыскать.
— Дело не в том, что ты сказал. А в том, что ты оставил меня одну. Что ты просто сбежал.
— Если ты хочешь ребенка…
— Ты не хочешь его по-настоящему. Но теперь это уже роли не играет.
— Может быть, потом, — предположил я.
— Да, — согласилась Агнес, — быть может, потом.
26
Агнес снова переехала ко мне. Выкидыш дался ей тяжелее, чем я поначалу полагал. Когда мы были вместе, то об этом не говорили, но она часто сидела одна в комнате и смотрела в окно. Среди домов проглядывал маленький кусочек озера.
— Что бывает с птицами, когда озеро замерзает? — спросила она как-то раз.
— Я не думаю, что оно замерзает совсем, — ответил я, — или защитники животных пробивают во льду полыньи и кормят птиц. Не знаю.
Агнес еще не приступила к работе. Профессор предложил ей побыть дома до Рождества. Похоже, что он очень ценил ее, а когда она заговаривала о нем, я почти ревновал.