Агнес
Шрифт:
— Я вообще не люблю есть, — проговорила Агнес.
После еды я выпил кофе. Агнес заказала чай. Какое-то время мы сидели молча, и вдруг она сказала:
— Я боюсь смерти.
— Почему? — удивленно спросил я. — Ты больна?
— Нет, не сейчас, — ответила она, — но когда-нибудь ведь человек умирает.
— Я уж думал, ты всерьез.
— Разумеется, я всерьез.
— Я не думаю, что та женщина страдала, — сказал я, чтобы успокоить ее.
— Я не о том, страдала она или нет. Пока человек страдает, он, по крайней мере, живет. Я боюсь не момента смерти. Я боюсь смерти вообще — потому
Агнес посмотрела куда-то в угол, будто увидела там кого-то знакомого, но когда я обернулся и посмотрел туда же, то не увидел ничего, кроме пустых столов.
— Ты ведь не знаешь, когда придет конец, — сказал я, а когда она не ответила, добавил: — Я всегда представлял себе это так, что когда-нибудь человек падает от усталости и находит в смерти покой.
— Ты явно не слишком долго над этим задумывался, — холодно заметила Агнес.
— Верно, — согласился я, — есть темы, интересующие меня больше.
— А что, если умрешь раньше? Прежде чем устанешь, — сказала она, — до того, как наступит покой?
— Я к этому еще совершенно не готов, — проговорил я.
Мы замолчали. Мне пришло на ум стихотворение Роберта Фроста, но я никак не мог вспомнить точный текст. Я заплатил у стойки, и мы вышли.
Агнес пришла со мной в мою квартиру, словно это было делом само собой разумеющимся. Я жил на двадцать восьмом этаже небоскреба «Дорал плаза», расположенного в самом центре города. В вестибюле мы застали продавца, который как раз закрывал свой магазинчик. Он подмигнул мне и двусмысленно усмехнулся.
— Сегодня видео не понадобятся, — проговорил он, сопровождая слова глубоким смакующим вдохом. Я не ответил и прошел мимо, даже не поздоровавшись.
— Кто это? — спросила Агнес в лифте.
Я взял ее за руку и поцеловал, и мы целовались, пока лифт не остановился на двадцать восьмом этаже с тихим звоном.
5
Все случилось очень быстро. Мы целовались в коридоре, потом в комнате. Агнес сказала, что еще никогда не спала с мужчиной, но, когда мы вошли в спальню, она была очень спокойна, разделась и осталась так передо мной. Она вела себя непринужденно и наблюдала меня с серьезным интересом. Она была удивлена моей бледностью.
Мы не выключали свет, и он продолжал гореть, когда мы заснули, уже глубокой ночью. Я открыл глаза, когда уже светало. На фоне матового четырехугольника окна я увидел силуэт обнаженной Агнес. Я встал и подошел к ней. Она приоткрыла маленькую боковую створку и просунула руку в узкую щель. Мы вместе смотрели на руку, двигавшуюся снаружи, будто она была сама по себе.
— Я не могла открыть окно.
— В квартире кондиционер…
Мы молчали. Агнес медленно вращала руку.
— Я почти гожусь тебе в отцы, почти, — произнес я.
— Но ты мне не отец.
Агнес втянула руку обратно и повернулась ко мне:
— Ты веришь в жизнь после смерти?
— Нет, — ответил я, — все было бы как-то… бессмысленно. Если бы это продолжалось и потом.
— Когда я была маленькой, мои родители каждое воскресенье брали меня с собой в церковь, — сказала Агнес, — но я с самого начала не могла поверить. Хотя мне этого иногда хотелось. У нас в воскресной школе
— Быть может, есть что-то вроде вечной жизни, — проговорил я, закрывая створку окна. Тихие ночные звуки замолкли, и узость окружавшего нас пространства стала осязаемой. — В какой-то форме мы все живем после смерти. В памяти других людей, наших детей. И в том, что мы создали.
— Ты поэтому пишешь книги? Потому что у тебя нет детей?
— Я не хочу жить вечно. Совсем наоборот. Я бы хотел не оставлять следов.
— Неправда, — возразила Агнес.
— Пойдем ляжем, — сказал я, — еще слишком рано.
6
Когда я проснулся вновь, был уже почти полдень. Агнес еще спала. Она лежала на спине, натянув одеяло до самого носа. Когда я встал, она проснулась, и, когда я был под душем, она вошла в ванную, прислонилась к умывальнику и сказала:
— Прямо невероятно, что мы делали этой ночью, а ведь каждую секунду миллионы людей занимаются этим по всему миру.
Агнес заперлась в ванной, когда пошла принимать душ. Вышла она совершенно одетой, и я спросил, не стесняется ли она меня.
— Нет, — ответила она, — я всегда запираюсь, даже если одна дома. У моих родителей ванная не запиралась. Иногда они ходили в туалет, пока я принимала душ.
Я брился, а Агнес спустилась вниз в магазинчик, купить хлеба для тостов и апельсинового сока.
— Продавец пялился на меня, — сказала она вернувшись. — Он, должно быть, вспомнил, как видел нас вдвоем вчера вечером. Когда я платила, он облизывал губы и подмигивал мне.
Я сварил кофе и яйца, поджарил хлеб. За завтраком Агнес спросила меня про мои книги. Я показал их ей. Она полистала их и пожалела, что не знает немецкого.
— Сигары и велосипеды, несомненно, вызывают у тебя жгучий интерес, — заметил я.
— Я бы хотела узнать, как ты пишешь. У тебя длинные фразы, так ведь?
Мне было немного неловко за скудноватые трофеи прожитой мной части жизни. Я показал Агнес маленькую книгу рассказов, опубликованную много лет назад, и рассказал ей о своих литературных замыслах, незавершенных. Я действительно несколько лет назад начал писать роман, но так и не смог продвинуться дальше первых пятидесяти страниц. Агнес попросила меня рассказать ей, о чем роман, и пока я пытался кое-как связать то, что еще мог вспомнить, мне вдруг показалось смешным, что человека в моем возрасте могут занимать подобные идеи.