Агрессор
Шрифт:
— Что будет дальше? — опечалилась я.
— Откуда я могу знать? Это на Земле я был профессором. А здесь я всего лишь судовой врач.
А потом ко мне пришел Власов. Он молча сел напротив меня с непроницаемым лицом. Я ощущала на себе его взгляд из-за черных очков, и мне от этого взгляда было не по себе. Я тоже отмалчивалась, мечтала о сигарете, но потянуться за ней не смела. Я бросала на него осторожные взгляды, исподтишка рассматривая его. Я до сих пор толком его не рассмотрела, уловив только общие черты. У него были светлые, почти белые волосы, очень коротко остриженные, непокорно торчащие, как проволока. Он их и не приглаживал. Широкое лицо, вовсе не злое, а просто сердитое,
Крупный зверь наблюдал за мной сквозь черные очки и, похоже, размышлял о чем-то своем.
— Утром на 'Феникс' придет пилот. Он доставит тебя на Землю, — обронил он.
Его голос вернул меня в гостиную 'Феникса'. Мне показалось, что я ослышалась.
— Что? — пролепетала я.
— Завтра ты полетишь домой, — терпеливо повторил он.
Я так мучительно ждала этого момента, и вот он наступил, и это оказалось полной неожиданностью.
— Ты меня отпускаешь? — потрясенно пробормотала я. Бежевые перегородки поплыли у меня перед глазами. Домой! Мне никак не удавалось вытащить из пачки сигарету, руки дрожали. Наконец мне это удалось, я нервно закурила и открыто посмотрела на огромного человека напротив меня. Лицо его по-прежнему оставалось недовольным. Я решилась на опасный вопрос:
— Почему ты решил меня отпустить?
— Потому что я тебя люблю.
Я знала об этом, но все же… это было приятно. Я не испытывала особых угрызений совести от того, что человек из-за меня мучается. Я не стала спрашивать его, почему он не отправил меня на Землю раньше, ибо подозревала, что ответ будет тем же.
— Зачем ты меня любишь? — с укором спросила я, не предполагая ответа. Он отбросил недовольную маску и улыбнулся:
— Всем скитальцам иногда хочется чего-нибудь домашнего. Расскажи мне о своих детях.
— А у тебя есть дети?
— Н-нет, — не совсем уверенно ответил он, и я простила ему эту неуверенность. Черты лица его смягчились. Я уселась удобнее и затянулась.
— Моя младшая — Ниночка, ей четыре года, — начала я, успокаиваясь. — Она рыжеватая, волос вьется, как у меня, глаза папины. Она очень обидчивая…
Сначала у меня срывался голос, но потом я увлеклась, мысленно вернувшись к родным, самым близким на свете людям. Закончив рассказ, я снова увидела себя в гостиной 'Феникса' и даже немного удивилась, что я по-прежнему здесь.
— Скоро ты будешь дома, — спокойно сказал Матвей, не прервавший повествование ни единым словом. Он ничем не выдавал своих мыслей. На меня накатила острая жалость к нему. Каково вот так жить, пряча от всех свои глаза?
— Мне тебя жаль, — сказала я ему.
— Мне нужна не жалость, — оскорбленно буркнул он.
— Здесь ты не найдешь того, что ищешь.
— То, что мне нужно, я уже нашел.
Я снова ощущала на себе его взгляд, от которого у меня обмирало сердце. Мне мешали его очки.
— Так нечестно, — сказала я.
— Что нечестно?
— Ты бессовестно пользуешься своими способностями.
— Какими способностями?
Мне показалось, будто он смотрит на меня непонимающе.
— Зачем ты меня гипнотизируешь? Неужели просто отомстить хочешь? В чем же я перед тобой провинилась? Ты ведь отлично знаешь, что мне нечего
У Власова изменилось лицо. Вид у него был самый что ни на есть ошарашенный. Затем он широко улыбнулся.
— Я ничего тебе не внушаю. Ни-че-го!
Я вспыхнула.
— Ты лжешь. Я не могу тебя любить.
— Значит, можешь, — отрезал он с самым довольным видом. — Это твои собственные чувства, Алика.
— Я люблю своего мужа, — отрезала я в свою очередь.
Он перестал радостно улыбаться и с силой сцепил пальцы в замок на своем круглом пузе. Я забеспокоилась, насколько далеко простирается его выдержка. Как бы он не сорвался! Настала пора выпроваживать гостя подобру-поздорову.
— Сними очки, — резко сказала я.
— Нет.
— Почему же?
— Мой взгляд убивает.
— Иван Сергеевич сказал, что это байка. А я хочу взглянуть тебе в глаза.
— Ты ничего в них не увидишь.
Уберется он отсюда или нет? Эх, была не была… Пусть окружающие корят меня за необдуманные поступки, сколько влезет. Я неторопливо встала и шагнула к Власову. Я сделала то, что бывший десантник со змеиной реакцией совсем не ожидал. Я сняла с него очки. И в тот же миг я издала вопль ужаса. Мы отшатнулись друг от друга.
— Прости! Прости! — закричала я и заревела в голос.
Матвей неторопливо приладил очки обратно, вздохнул и мягко привлек меня к себе, утешающе гладя по волосам жесткой рукой.
— Это было так неожиданно, — плакала я. — Я просто не знала, не знала…
— Ничего страшного не произошло, — шептал мне на ухо Матвей. — Просто ты увидела, какой я есть на самом деле.
— Я не знаю тебя, не знаю… Ты жестокий.
— Жестокий?
— Да, жестокий.
Ливень затянулся надолго. Меня пожалели, приласкали, и я жаловалась на то, что вся моя семья в больнице, а меня обвиняют ни за что, и что я так далеко от дома, и что я устала от походной жизни, и что мне очень плохо без неба над головой, необязательно синего — любого, и на что-то еще. Слезы иссякли, и я притихла на груди Матвея. Его сердце толчками билось у меня под рукой, и я улыбнулась сквозь слезы. Из-под солоноватого запаха хорошего лосьона слабо пробивался запах мужского тела. Руки Матвея стали нетерпеливыми, и я обреченно подставляла лицо и шею под его обжигающие поцелуи. Его жесткие волосы послушно пригладились под моими ладонями. Как же я вернусь домой, к Женьке, к детям? Куда я дену свою бесстыжую морду? Руки, жарко обнимающие меня, были такие желанные, но такие чужие и незнакомые, и все происходящее сейчас было настолько неправильным, что я чуть-чуть протрезвела.
Насилу я выдралась из его объятий и трусливо сбежала в соседнее кресло. Потом все так же трусливо вскинула на него виноватый взгляд. Лицо Матвея было перекошено, но он… улыбался.
МАТВЕЙ ВЛАСОВ
Я ушел от нее в пять утра. В семь начнутся переговоры с Зарбаем. Я не получил того, чего хотел, но и то, что теперь имел, было очень много и делало меня удивительно счастливым. Будь она проклята, платоническая любовь… Мое восхищение этой женщиной мешалось с 'голодной' досадой. Первым порывом было уйти немедленно, но мой уход означал бы, что я больше никогда ее не увижу. И я не ушел. Мы проговорили всю ночь, и теперь Алика знала все о моих глазах. Раз уж она их увидела, пусть теперь и знает.