Акбилек
Шрифт:
А отец занят своими заботами, все судит да мирит, наказывая воров, распутывая дрязги, оправдывая невиновных, сводя сутяг нос к носу. Постоянно в разъездах, а если дома, то сидит, секретничает с просителями да наставляет подсудных. Конечно, иначе нельзя, совсем забалуются люди-то. Но я в отличие от старшего брата в эти дела не лез. Я болтать не любитель, у меня свои интересы. Но и они давно махнули на меня рукой, мол, такой уж уродился, иногда косятся недовольно, бывает, похвалят, когда я возвращаюсь с охоты с подстреленным пушным зверем, да и только. Потому как мне без разницы все эти родовые споры да честь родовая. Если, конечно, драка предстоит с чужаками или бабу там сбежавшую от мужа вернуть назад надо, то я со всеми.
Хотел меня отец женить на одной худющей черной девке, да я отбился и заговорил о дочке Мамырбая Акбилек, о
Не сколько раз пришлось сворачивать и нестись наперегонки с выскакивавшими из-за валунов рыжими зайцами, чтобы не дать им перебежать нам дорогу. А то бы успели вовремя.
Подъезжая к аулу, услышали взбесившихся прямо-таки собак, встали, вдруг послышался жалобный крик Акбилек: «Мамочка!» — потом — выстрел, кто-то взял с места, уносятся, тут я не выдержал, думаю, а, голову сложу, но не дам им так уйти! Погнался за ними. Стал догонять двух всадников, как вдруг пуля впилась в правое плечо, в глазах потемнело, кругом все закружилось. Что дальше там со мной приключилось — не знаю. Да, друг, кто бы мог такое ожидать! Чудеса, да и только. Встали вокруг меня, перепугались, видать, не стали дальше пре следовать. А то бы точно догнали. Жалко до одурения, подставился, и отправили тебя в могилу-у-у! Родичи-дружки, в чем я-то виноват? В том, что упустил Акбилек? Если в душе у вас шевельнулась жалость хотя бы с мушку, что же вы столбом стоите?
Пожалуй, казахи вправе обвинить нас и в грабеже, и в похищении девицы, да и в смерти человека; есть, признаться, у них все основания думать о нас, как о бандитах. Как им, отгороженным горами и не имеющим ни малейшего представления о том, что творится в этом мире, живущим подобно диким зверям, уяснить наши цели и понять нас.
Позвольте, господа, найдется ли человек, кто желал бы своего изгнания из отчего края, расставания с родными и близкими ему людьми? Кто не любил бы покой и беспечную, наполненную высоким смыслом жизнь среди них? Кто не мечтал бы о нечаянной встрече с красивой женщиной в темном саду, о нежных объятиях и восторженном шепоте на ушко? Каждый волен жить так, как ему по душе, отчего же жизнь складывается иначе? В чем справедливость жребия, награждающего одного счастьем, другого — бедой? Все заранее предопределено. И человеку остается лишь подчиниться воле случая. Вселенная навязывает нам свой неотвратимый выбор: ей чужда свобода.
Если бы не вселенский рок, разве оказались бы мы среди казахов в горных тисках между Китаем и Алтаем? Я младший сын помещика Тамбовской губернии. Дед мой при Его Императорском Величестве Александре II в турецкую кампанию командовал армией, и ратный путь его был овеян славой. Воевал и отец, дослужившись до высокого чина, в преклонных летах вернулся в родовую усадьбу, сеял хлеб, богато хозяйствовал. Простор ухоженных полей, тенистый сад, каменная усадьба, конюшня с беговыми скакунами, псарня с борзыми… все это было!
Один из моих братьев закончил юридиче ский факультет университета и затем вместе со мной поступил в Военную академию. Из четырех братьев я — самый невзрачный, но на германском фронте отличился первым, первым был повышен в звании. Мы, не задумываясь, пошли на войну защищать царя, отчизну, свой народ. И если бы мы не стояли на защите родных рубежей, если бы не наша, русских, военная мощь, разве жили бы в здравии и благополучии темные казахи? Да они должны быть благодарны нам уже только за то, что укрылись под державной рукой в российских границах. А какая от них была польза государству? Разве что с одного хозяйства налогов выплачивали четыре рубля да снабжали продуктовые склады? Попивают себе кумыс, ублажая брюхо, да поглядывают на баб, почесывая свои ляжки. А стали призывать их всего лишь на тыловые работы, нет, тут же заартачились, перепугались. Казахи солдатчины боятся до смерти. Уверяют, что при принятии Российского подданства императрица Екатерина клятвенно, росчерком пера на договоре обещала не забривать их в солдаты. Собственно, трусливое нежелание казахов служить в армии не вызывало ни у кого особых возражений. Кто мог бы поручиться, что попавшее им в руки
Казахи считают себя униженными и винят нас. И как вылились бы нам их обиды, если бы вдруг они вооружились и казахские военные части оказались бы среди русских городов и деревень? Разве не стали бы они сами грабить и насиловать? Впрочем, подобное уже случалось. Только вчера в Семиречье, когда отрезали переселенцам земельные наделы, казахи мобилизовались в целую армию. Разве не они кромсали безвинных мужиков клинка-. ми? Отнимали нажитое, баб топтали? Вспомним татарское глумливое трехсотлетнее иго, казахи также причастны к нему, и воцарившееся в те века зверство разве и не их рук дело? Русских послов, прибывших в Орду, придавливали деревянным настилом и пировали на нем. Так что, милые мои, ваши затеи тоже известны. Не дай Бог, выпадет вам карта, вряд ли вы проявите к нам трогательную жалость. Да вот незадача, случая не представляется.
Впрочем, нам и дела особого не было до казахов. Никто и не предполагал, что мы окажемся тут. Просто Империя, опрокинувшись, раскололась надвое, царя — с трона, власть узурпировали быдло пролетарское, солдатня да проклятые большевики, а мы, лучшие сыны России, восставшие против диктатуры, отступая в смертельных боях, оказались на краю земли. Те, кто бежал со всех ног, скрылись в Китае. А мы, около семидесяти офицеров армии и флота, осколки от всех отступавших частей, зацепились за камни Алтая и как можем противостоим еще красным. Они замыслили заморить нас голодом, добить морозами, когда нет ни лекарств, ни патронов. А иначе им не прикончить нас там, еще есть вход, но нет никакого выхода. Неужели они серьезно рассчитывают, что мы вот так, сложа руки, будем покорно умирать в горах? Они сами вынуждают нас нападать на казахов и брать скотину под нож, под тело — кошмы, одеяла, впрочем, и посуда оказывается не лишней для тех, кто еще жив.
Стоит ли говорить о том, что в безлюдном, навевающем лишь тоску горном провале нормальный мужчина будет дуреть и без известных штучек? Похоть… далеко не возвышенная страсть, но, каюсь, мы — молоды, кровь в жилах еще не охладела. Да черт с ней, с похотью, просто устаешь пребывать в долгой злобе и готовности перегрызть друг другу горло. И мы умеем любить, не представляя жизнь без женщин, не последние, чай, парни на деревне. А у кого бабы? У казахов. Они тоже люди. Черные глаза казашек волшебством своим не уступающие европейским глазкам. Если, конечно, не ожидать от них шарма парижских кокеток.
Неприязнь казахов к нам объяснима лишь невежеством, присущим им, ах, беда какая — не приглянулись мы и их женщинам! Но нам не нужна их любовь, нам девки нужны. А сердца наши принадлежат русским красавицам, ведь верно? Отсталость порождает отчужденность, просвещенный народ не чурается другого народа, стали бы образованные по-европейски казахи жениться на русских девушках, если бы не влюблялись?
Если мы и убивали казахов, то так складывалось в угаре боя, в безумном противостоянии… Впрочем, все одно: что прикончить человека, что курицу — дернется раз-два и все. Кто его знает, отчего так: то ли пообвыкли, живя среди тьмы смертей, то ли сами вымерли внутри… В принципе, что представляет собой жизнь, что — смерть? Человек рождается, чтобы умереть. Какая разница: сейчас или завтра? Моргнуть не успеешь, как пролетит вся жизнь. Посему бери от жизни все, весь восторг и сладость, что сулят ее мгновения. После — ничего. А впереди — страшит клинком красноухая волчья зима.