Аксенов

Попов Евгений Анатольевич

А.К.:А его видят. Чаще всего — потом.

Е.П.:Не знаю зачем, но я вдруг вспомнил Васину историю, как они с отцом приехали на свою рязанскую родину, в деревню, и им утром в качестве завтрака подали четверть самогона и яичницу из тридцати яиц. Пояснили при этом уважительно: «Вы ж на отдыхе!» А я, слушая про это, понял, «из какого сора» возник великолепный рассказ «Дикой».

А.К.:У него цельное восприятие мира было, не только индивидуальное. Он мог понять и нам доказать, что старик Моченкин из «Бочкотары»

вполне мог бы быть в услужении у старшего Лучникова из «Ожога». Он знал досконально, кто его персонажи, что думают, чем профессионально заняты.

Е.П.:Эту историю помнишь, когда Бунин юному Катаеву сказал: «Что-то у вас персонажи какие-то безликие. Дали бы вы им хоть какую-нибудь профессию»? Катаев, гордясь собой, приносит ему в следующий раз рассказик, где фигурирует зубной врач. Но никаких других следов врачебной деятельности персонажа больше в рассказе нет, и мог бы этот дантист быть, в принципе, кем угодно: студентом, гимназистом, присяжным поверенным…

А.К.:Это ты к чему?

Е.П.:А к тому, что уж если у Аксенова в «Бочкотаре» матрос Глеб, так он и думает по-матросски, и сны видит про боцмана Допекайло и манную кашу. Или вот там же старуха, которая ловит неведомого фотоплексируса и страдает от «игреца». Аксенов не эрудицией обладал, а неким писательским знанием, почти мистическим.

А.К.:Что и позволяло ему быть точным практически везде. Вот у него тот же Кирпиченко — характер магаданский, который в другом социальном слое, такой простодушный, невозможен. Это разве будет человек даже с немереными деньгами летать взад-вперед в Москву с Дальнего Востока? Но в это сразу веришь. Потому что это Вася сказал. Тот самый Вася, который дело знает. Ибо еще в детстве, когда вообще формируется человек, нахлебался этой дивной простонародной жизни в русской казанской нищей семье.

Е.П.:Да уж, нахлебался! Не случайно родственники писали его матери, когда узнали, что она уже освободилась: «Забирай Васяту, Женя, мы не знаем, что с ним вообще делать, никого не слушается». 1948-й. Мне тогда было два года. А тебе сколько?

А.К.:Мне? Пять. Я тогда первый раз полетел на самолете.

Е.П.:Так ведь и он в первый раз полетел, но только ему уже было шестнадцать. Но он летел самостоятельно! Для него ж путешествие из Казани в Магадан с миллионом посадок — это первое в его жизни большое, почти американское, как у Фенимора Купера, приключение. Аэропорт, небеса, мальчик в небесах. Сценарий «О, этот вьюноша летучий» не отсюда ли?

А.К.:И какое развитие все это новоеполучило в Магадане? Какие люди приходили в гости к матери и отчиму Антону Вальтеру! Он таких людей раньше вообще не видел в Казани! Там таких людей не водилось в его школьном и дворовом окружении. Окружении, хочешь не хочешь, советском. А здесь он увидел, скорей всего впервые, как в

лагерном краю люди тайно, но и свободномолятся. Не боясь! Ты понимаешь, что для советского пацана было увидеть, как молятся не старушки старорежимные, а в общем-то молодые еще тогда друзья матери?

Е.П.:Или этот эпизод в «Ожоге», наверняка биографический, когда подросток напивается в теплотрассе среди «откинувшихся» политических и шлюх. И Антон, в романе Мартин, вытаскивает его оттуда. Ты об этом уже говорил, и ты прав: уникальный опыт. И, кстати, имперский, хотя бы географически. Шукшин ведь более локален, у него, пожалуй, только Алтай да Москва. Ну, еще черноморский курорт, куда прибывает отпускник из фильма «Печки-лавочки». У Шукшина нет этого магаданского ощущения огромнейшей страны…

А.К.:В «Печках-лавочках» как раз есть. Этот поезд, идущий через всю Россию…

Е.П.:У Шукшина есть один рассказ, как приезжает в алтайскую деревню богатый мужик с Дальнего Востока и покупает бедному родственнику мотоцикл с коляской. А за это, говорит, можно я на тебе покатаюсь? На твоей спине. Замечательный рассказ, но этот богатый дальневосточник описан глазами человека, всю жизнь прожившего у себя в деревне и о лагерных краях, «где золото моют в горах», знающего только понаслышке.

А.К.:Да ведь этот дальневосточник — практически аксеновский Кирпиченко, но только совсем чужой, несимпатичный и не романтичный. Вот она, литература!

Е.П.:А вот еще один эпизод из жизни даже не самого Василия, а Евгении Семеновны и Антона Вальтера. Они ведь после Магадана не сразу в Москву переехали, а сначала почему-то во Львов. Евгения Семеновна пыталась, значит, после того, как помер Сталин, восстановиться в партии и вообще реабилитацию получить. Но в Москве прописаться оказалось невозможно, а во Львове удалось.

А.К.:Думаю, что это было в рамках заселения западных территорий СССР, освобожденных от фашистов.

Е.П.:Как так? Ведь это уже конец пятидесятых?

А.К.:Да заселяли, заселяли и тогда, а не только сразу после войны.

Е.П.:Вальтер после реабилитации недолго прожил. Он умер в 1959 году.

А.К.:За год до того, как Аксенов прогремел своими «Коллегами».

Е.П.:Ты, кстати, не знаешь, как Василий в Москве оказался, если здесь не прописывали?

А.К.:Да по знакомству устроился на работу врачом — и покатилось.

Е.П.:А где он первое время жил?

А.К.:Не знаю.

Е.П.:Писательские кооперативные дома в районе метро «Аэропорт» позже были построены?

А.К.:Думаю, примерно в это же время, в самом начале шестидесятых.

Е.П.:Там квартиру Евгении Семеновне дали как бы из милости? Как матери знаменитого писателя Аксенова?