Шрифт:
Борис Ямпольский
Альбинос
В очень давние времена мы с ним учились в Единой трудовой школе по Дальтон-плану. Тогда сочинения писались коллективом, и пока все по очереди, брызгая пером, пыхтели над тетрадью, он на улице гонял мяч, или стрелял из рогатки, или дразнил сумасшедшую старуху, но на уроке он первый подымал руку и вслух, с выражением читал коллективное сочинение, и учительница говорила: "Молодец! Прекрасная дикция".
Это был толстый, белобрысый, вздорный мальчик в спортивных гольфах и заграничном берете с пушистым алым помпоном, единственный сын модного дантиста с Крещатика,
"Ну и что, нумизматики". Любое редкое или непонятное слово в его устах превращалось в ругательное. Так как он имел обыкновение сидеть в каждом классе по два года, я скоро потерял его из вида.
Мельком я встретил его уже только во время войны. Еще у костелов Львова стояли в засаде камуфлированные танки, по улицам брели зеленые колонны пленных немцев, то здесь, то там рвались , мины замедленного действия, когда в сумбуре только что освобожденного города из роскошного подъезда гостиницы "Жорж" меня окликнули:
– Эй ты, эклектик!
Навстречу шла румяная, плотная, счастливая физиономия с пышными бронзовыми бровями. Мера-француз был в новенькой стальной, с сиреневым генеральским отливом габардиновой гимнастерке, без погон, в новых синих диагоналевых галифе и сапогах-бутылочках, не военных, но имеющих прямое отношение к войне на высшем интендантском уровне. Он тоскливо скользнул по моей выгоревшей пилотке, кирзовым сапогам и кобуре из кожзаменителя и спросил:
– Ну, как тонус? На уровне или не на уровне?
– А ты что тут делаешь?
– Я по тылу, - сказал он загадочно.
– Что это значит, по тылу? Он рассмеялся и потом серьезным шепотом спросил:
– Слущай, я только на "У-2" прилетел из Киева, не знаешь, где тут можно копнуть сахарин?
– Какой сахарин, зачем сахарин? Он с жалостью на меня посмотрел.
– Марат! Марат!
– закричали из длинной, черной машины "Форд-8".
– Алла верды, спаси нас господи, - он помахал мне ручкой, сел рядом с шофером в кожаном картузе и укатил. И вот однажды, уже в глубоко мирную пору, горящая путевка загнала меня на минеральные воды.
– Симтоматичный молодой человек!
– услышал я на санаторской террасе знакомый голос. Передо мной стоял толстощекий мужчина с широко открытыми, жадными ноздрями.
– Неужели, Марат, ты болен!
– Модус вивенди! Жру канцелярские кнопки в майонезе!
– И он так громогласно захохотал, что воробьи, клевавшие крошки, прыснули во все стороны.
– А что это у тебя?, -вдруг спросил он.
– Копирка. У него засверкали глаза.
– А зачем тебе копирка?
– Сочиняю.
– Схвачено!- сказал он.
– Из головы или из фантазии?
– По-разному.
– И сколько за это платят?
– Тысячу рублей за страницу, - вдруг сказал я.
– Не свисти, - и взглянул искоса: "А может, правда?" Марат оказался в санатории знаменитостью и наполнил
– С категорическим приветом! Оглядев шведский стол с морковкой и сельдереем, он каждый раз говорил:
– Надеюсь, сегодня не викторианский день, а колориткая пища. Вслед за этим, стуча башмаками, он проходил к своему месту у мраморной колонны и, расставив локти и уже не обращая ни на кого внимания, накидывался на еду, будто подбрасывал лопатами уголь в топку, и за столом раздавалось чавканье, урчанье и хруст костей, как в львиной клетке. Он жрал купленную им на рынке копчушку, закусывая, как яблоками, цельными помидорами, потом запивал стаканом казенной сметаны, съедал сковородку с жареной картошкой и луком и затем кричал официантке:
– Оля, восемьсот восемьдесят восемь стаканов чая! После завтрака Марат звонил куда-то. "Беспокоит -Христофоров. Скажите, пожалуйста, в ваших палестинах нет Люминарского?", или: "Там Швачкин не просматривается?" И еще он обязательно у какой-то Мариэтты Омаровны, как о погоде, осведомлялся: "У шефа сегодня глаз прищурен или не прищурен?" Согласно диплома, Марат был инженер-экономист, но никогда еще не работал по специальности, а служил секретарем у лауреатов ("После войны я был заместителем академика Иоффе и певицы Барсовой"}, потом носил мореходную фуражку ("У меня вестибулярный аппарат в порядке"), теперь он числился по рекламе в Министерстве торговли.
– Жизнь человека - есть игра, - объяснял он. Так как он часто уезжал по каким-то делам и в эти дни не обедал, а иногда и не завтракал и все это ему сохраняли, то на столе выстраивалась целая батарея кушаний, прикрытых тарелками, и он по приезде, не сортируя, уничтожал все подряд.
– Приятного аппетита, - говорили ему.
– Адекватно, - отвечал Марат, не поднимая головы и не отвлекаясь от еды. Наконец он насыщался, запивал вперемежку многочисленными стаканами кефира, киселя и компота из сухофруктов и, расставив локти, принимался спичкой тыкать в зубы.
– Перекинемся?
– предлагал он, встряхивая шахматную доску. Расставляли фигуры.
– А Годунов меж тем приемлет меры, - урчал Марат, хищно, как продуктовый склад, оглядывая шахматную доску. Он жал ручной эспандер, перебрасывая его из руки в руку и тренируя ладонь.
– А вот мы хлопнем ладью, - сообщал он, берясь за фигуру, - нет, не торопитесь, многоуважаемый шкаф, она вот куда хочет Каково теперь вашему ферзю? Непроходимец! ~ Иногда шли в биллиардную, брали с собой пиво, ставили бутылки у стены. Марат долго ходил вдоль бортов, намеливая кий и прицеливаясь, и наконец заказывал:' "Бью в Марью Ивановну" или "Бью в Тулуз Ла-трек!" и ударял с такой силой, что шары искрились или перелетали через борт и, стукаясь об стену, отбивали штукатурку.