Алеф
Шрифт:
Дама переводит мои слова мужчине в галстуке, и все трое, включая Хиляль, улыбаются. Я сказал именно то, что хотел сказать, а девушка услышала то, что хотела услышать: я о ней думал.
Я прошу Яо немного задержаться: судя по всему, нам предстоит долгий разговор. Мы усаживаемся в кресла и заказываем чай. Мужчина в костюме оказывается директором местной консерватории, а красивая дама преподает там игру на скрипке.
– Я полагаю, что Хиляль зарывает свой талант в землю, – вздыхает она. – Эта девочка так не уверена в себе, я всегда это говорила, повторю
Хиляль не уверена в себе? Лично мне еще не приходилось встречать столь незакомплексованных особ.
– И как все люди тонкой душевной организации, – смотрит на меня своим нежным умиротворяющим взглядом преподавательница, – она бывает порой немного... скажем так, неуравновешенной.
– Неуравновешенной! – фыркает Хиляль. – Скажите лучше сумасшедшей!
Дама с участием смотрит на нее, потом переводит взгляд на меня, ожидая ответа. Я молчу.
– Мне кажется, вы могли бы ей помочь. Как я поняла, в Москве вы слышали, как она играет, и видели, какое впечатление производит ее игра. Вы наверняка понимаете, что она талантлива, ведь московская публика очень привередлива, когда речь идет о музыке. Хиляль дисциплинированная, много занимается, куда больше других, она уже играла в больших оркестрах в России и ездила с одним из них на гастроли за границу. Но потом что-то случилось, и она словно остановилась в своем развитии.
Я готов верить, что эта женщина искренне беспокоится о Хиляль и хочет ей помочь, как и все мы. Но от слов «потом что-то случилось, и она остановилась в своем развитии», мне делается не по себе. Разве не по этой же причине я оказался здесь?
Господин в костюме не принимает участия в беседе; должно быть, его роль заключается в том, чтобы оказывать моральную поддержку талантливой молодой скрипачке и прекрасной женщине с нежными глазами. Яо с отсутствующим видом прихлебывает чай.
– Что же я могу сделать?
– Вы и сами знаете. Хиляль уже не ребенок, но родители очень за нее беспокоятся. Нельзя допустить, чтобы она прервала репетиции и отправилась в погоню за иллюзией.
Дама умолкает, почувствовав, что сказала что-то не то.
– Я хочу сказать, что ничего не имею против того, чтобы Хиляль съездила к Тихому океану, но только не сейчас, не в разгар подготовки к концерту.
Я согласно киваю. Что бы я ни сказал, Хиляль все равно поступит по-своему. Скорее всего, она притащила сюда своих наставников, чтобы устроить мне проверку, чтобы с их помощью определить, хочу ли я, чтобы она продолжила путешествие, или ей стоит остановиться.
– Я очень благодарен вам за то, что вы пришли. Я ценю вашу заботу о девочке и преданность музыке, – говорю я, вставая. – Но дело в том, что я не приглашал Хиляль в это путешествие. Не покупал ей билет. Сказать по правде, я ее едва знаю.
Глаза Хиляль кричат: «Лжец!» – но я продолжаю:
– Если завтра она решит поехать с нами в Новосибирск, я не смогу ей этого запретить. Хотя, помоему, Хиляль лучше
Яо и Хиляль громко смеются.
Красавица благодарит меня, выражает надежду, что мы друг друга поняли, и обещает серьезно поговорить с Хиляль о ее дальнейшей жизни. Мы прощаемся, человек в костюме пожимает мне руку, и по его улыбке я вдруг понимаю, что он был бы только рад, если бы девушка отправилась со мной. Похоже, она успела сделаться головной болью всего оркестра.
Яо благодарит меня за приятный вечер и отправляется в номер. Хиляль не двигается с места.
– Я иду спать, – объявляю я. – Наш разговор вы слышали. Чего я не могу понять, так это зачем вы пошли в консерваторию. Хотели спросить разрешения у наставников или подразнить коллег, сообщив им, что вы путешествуете с нами?
– Мне надо было понять, существую ли я на самом деле. После того что случилось в поезде, я уже ни в чем не уверена. Что это было?
Я ее понимаю. Алеф впервые открылся мне в 1982 году в концлагере Дахау. Несколько дней я был словно в тумане, и если бы не жена, которая помогла мне во всем разобраться, я бы решил, что со мной случился удар.
– Как это было? – спрашиваю я.
– Мое сердце стучало как бешеное, и мне показалось, будто я покинула этот мир. Я запаниковала, решив, что вот-вот умру. Все вокруг было таким странным, и, если бы вы не схватили меня за руку, я не смогла бы даже пошевельнуться. Я чувствовала, что вижу нечто важное, но ничего не понимала.
Мне так и хочется сказать: «Привыкайте».
– Это Алеф, – говорю я.
– Да, я слышала, как вы произнесли это слово, хоть и была в казавшемся бесконечным трансе, не похожем ни на какой мой прежний опыт.
От одного воспоминания о той минуте в глазах девушки появляется страх. Именно теперь и следует принять решение.
– Вы все еще хотите ехать?
– Еще бы, даже сильнее, чем прежде! Страх всегда возбуждал меня. Помните историю, которую я рассказывала в посольстве?..
Я прошу Хиляль заказать в баре кофе, так как официантов уже не видно: время позднее, в баре никого не осталось, и бармен явно торопится погасить в зале свет. После недолгого спора с барменом девушка возвращается с двумя чашками кофе потурецки. Мне, как большинству бразильцев, не сложно выпить на ночь крепкого кофе: мой сон зависит совсем от других вещей.
– Как видите, Алеф не поддается описанию, однако в Традиции существует два его толкования. Одни говорят, что это точка во вселенной, которая вмещает в себя все другие точки, вмещает прошлое и настоящее, большое и малое. Обычно в это состояние входят случайно, как это было с нами в поезде. Для того чтобы это произошло, необходимо оказаться в определенном месте, где Алеф существует. Мы называем это малым Алефом.
– Вы хотите сказать, что любой, кто зайдет в вагон и остановится на том месте, почувствует то же, что и мы?