Александр III

Сахаров Андрей Николаевич

– Эх ты… – Государь не договорил, едва сдержавшись от крепкого мужицкого слова, и внезапно схватился за виски, чувствуя нестерпимую боль.

У него носом хлынула кровь.

– Сашка! Мой дорогой! Единственный! Что с тобою! – кинулась к нему царица, бросив наследнику: – Ты можешь уйти…

Примчался личный врач императора – старик Гирш – и предписал постельный режим. Когда супруги остались одни, Александр Александрович тихо сказал:

– Нет, ни Ники, ни Жорж не годятся в самодержцы. И почему Мишка так мал? Сколько можно ожидать его совершеннолетия!..

Припадок,

случившийся с Александром III в сентябре 1893 года, оказался дальним предвестником его смертельной болезни. Впрочем, никто ещё не мог провидеть этого. Быть может, лишь инстинкт торопил теперь императора и царицу согласиться с престарелой английской королевой Викторией и женить Николая Александровича на Алисе Гессенской.

Как только государь почувствовал себя лучше, он попросил жену:

– Позови Ники…

Цесаревич вошёл робко, уже раскаиваясь в содеянном и ожидая новой страшной бури. Но против его ожидания отец заговорил кротко, почти жалобно:

– Сынок! Когда я был молод, то тоже желал отказаться от престола. Мне казалось, что я любил другую, и я чувствовал, что не способен править. Тогда у меня произошёл очень тяжёлый разговор с отцом, твоим дедом. Я поехал в Копенгаген и нашёл там счастье. С твоей мамой…

Наследник долго стоял, не смея поднять глаз на отца, а потом тихо сказал:

– Хорошо, па… Я поеду в Дармштадт…

18

Тому, кто верит в предрассудки, мог бы представиться знаменательным случай, который произошёл в последнее Светлое Воскресение перед кончиной Александра III.

Обыкновенно в этот день в Зимнем дворце была торжественная заутреня, на которую приглашались почти все высшие чины империи и двор. Иными словами, в этот день происходил большой, торжественный выход.

Но как только государь с императрицей вышли из своих покоев, вдруг всюду потухло электричество. Весь дворец погрузился в темноту, так что пришлось осветить его керосиновыми лампами и свечами.

Вообще же в последнее время Александр III был уже не тот самодержец, перед которым всё трепетало. Он и сам сознавал это.

Ещё летом 1893 года царь приехал на яхте «Полярная звезда» в Либаву, где был построен порт. В финансировании его, помимо банкиров, принимал участие министр путей сообщения Кривошеин. Государю докладывали, что этот министр на государственные деньги строил себе дворцы, что он гонит шпалы для железных дорог из своих имений, но царь, по обыкновению, никого не слушал.

Александр III пригласил обедать на «Полярную звезду» инженеров и чиновников, был со всеми очень любезен, однако с Кривошеиным вёл себя сухо. После обеда царь подошёл к министру и спросил:

– Вы опять купили имение?

Кривошеий замялся.

– Говорите же! – потребовал император.

– Да, – пролепетал министр.

– Это стыдно! – сказал Александр III и отошёл.

И всё. Кривошеин был снят за злоупотребления только при новом государе.

Не прошло и месяца, как императору доложили о том, что броненосец береговой обороны «Русалка», который шёл из Ревеля в Гельсингфорс,

затонул во время бури, причём погибла вся команда. Истинных причин катастрофы следствие не выяснило, но во флоте эту гибель приписывали дурному состоянию корпуса судна, не отремонтированного должным образом перед навигацией. Предполагалось, что от сильной качки корпус броненосца дал сильную течь, и он пошёл ко дну.

Александр III, так сильно любивший морское дело, много сделавший для усиления отечественного флота и, можно сказать, воскресивший Черноморский флот, принял гибель «Русалки» близко к сердцу. Он внимательно следил за ходом следствия и настаивал, чтобы место гибели было тщательно протралено, чтобы корпус броненосца был найден и осмотрен водолазами.

Утром, перед завтраком, морской министр Чихачёв доложил, однако, что гибель «Русалки» явилась несчастьем, в котором никто не повинен, и что броненосец, несмотря на все усилия, найти так и не удалось.

Во время завтрака все заметили, что император чем-то расстроен. Он отказался от традиционной рюмки, поковырял вилкой в бифштексе, а затем встал из-за стола и пригласил наследника к себе в кабинет.

– Я пережил сегодня тяжёлые испытания… – сказал он цесаревичу и поведал об услышанном от адмирала Чихачёва.

Затем он подвёл Николая Александровича к большой карте Финского залива, висевшей на стене кабинета, и с раздражением стал говорить, что решительно не согласен с заключением доклада.

– Я убеждён, что расследование произведено не так, как следует, – волнуясь больше обычного, повторял государь. Он указал на курс, по которому шёл броненосец, добавив: – Траление было произведено намеренно неправильно! Ты только подумай, Ники, – говорил Александр III, указывая на карту. – Они должны были тралить здесь, а тралят тут, где «Русалки» не могло быть!..

Долго с раздражением, задыхаясь от одышки, объяснял император цесаревичу, как в действительности всё происходило, а затем сказал:

– В этом я убеждён. И что же? После пространного доклада Чихачёва мне не оставалось ничего другого, как утвердить его. Ты понимаешь, Ники, ужас моего положения!

Горячее желание узнать истину уже разъедалось недостатком воли настоять на своём. Чихачёв был устранён от должности морского министра уже после кончины Александра III.

Между тем болезнь развивалась, хотя сам государь её не признавал. Царской семье вообще была присуща странность – не признаваться в своей болезни и по возможности не лечиться. И вот это чувство у Александра III было особенно развито. Отчасти это было связано с удивительной целомудренностью императора. Он оставался до самого конца слишком уязвимым и не любил врачей только потому, что испытывал непреодолимую стыдливость, когда при посторонних ему приходилось раздеваться для обследований. Вот отчего долгое время заболевание царя было окружено завесой таинственности не только для общества, но и для врачей-специалистов. А старик Гирш и врач Попов сослужили ему ту же недобрую службу, что и Шестов для цесаревича Николая Александровича, почившего в Ницце.