Аленкин Астероид
Шрифт:
— Ну уж, тебе ли плакаться? В тридцать четыре года Главный ТФ-конструктор… К» да же людям в сто семьдесят девять лет деваться?
Я боялась, они забудут обо мне и о деле. Но Читтамахья поправил на мне воротничок, сдул какую-то пылинку:
— Говори, Алеунушка…
Я, запинаясь объяснила свою идею про заимку. Председатель Совета перебил меня лишь раз — попросил Токаяму отложить на четверть часа намеченный прием. А после третьей фразы, как я заметила, включил запись. Я осмелела и под конец излагала мысли вполне связно.
— Значит, хочешь Солнечную
— Человека нигде в мире не должна подстерегать опасность. — Я облизала сухие губы. — А мир наш теперь — вся Солнечная система…
— Широко мыслишь!
По тону председателя Совета я не поняла, одобряет он мою идею или нет.
Почему-то показалось, не одобряет. Ведь такое, как с дядей Исмаилом, происходит раз в тысячу лет. Стоит ли впустую тратить силы? Только я подумала об этом — и тут же загорячилась:
— Ну, если невыгодно использовать на маяки безопасности все небесные тела, то я прошу разрешения сделать это хотя бы на одном. Я верну космосу мой личный астероид — подарок Псмаила Улаева.
Воображение опять занесло меня, и я забыла, где нахожусь.
Мне представилось, как дети выпускают на безопасные орбиты сотни плененных астероидов.
Как голубей во время праздника.
Как зеленые маячки надежды.
Сотня астероидов — сотня маяков безопасности.
Тысяча астероидов — тысяча заимок.
Тысяча заимок — тысяча памятей о дяде Исмаиле…
Председатель Совета чуть помолчал, прикрыв глаза. Потом вдруг улыбнулся:
— Эх, дети, дети… Когда это вы успеваете вырасти?
Я неопределенно пожала плечами. Такой вопрос не приходил мне в голову. Я вообще считаю его странным.
— Я ничего не обещаю, — продолжал он. — Ты ведь понимаешь, это за пределами моей власти. Совет не занимается такими проблемами. Это дело всего человечества. И мы должны его убедить.
Я испугалась:
— А как?
— Вот, может, выступишь по видео… Денька через два. Или нет, через три… Лучше через три… Хватит тебе трех дней на подготовку?
Откуда я знаю, хватит или нет? Разве я когда-нибудь выступала перед всем человечеством? Послезавтра суббота. А в воскресенье Праздник Солнечных Парусов.
Я махнула рукой и выбежала из избы. Перепрыгнула вязанку хвороста. Остановилась под кедром. Погладила рукой теплую кору. Рядом с ним я словно божья коровка. Словно муравей. А он вместе с другими деревьями меня, царя природы, оберегает. Жизнь мою защищает. Как и муравьиную, кстати.
И божьей коровки тоже.
Человек возле дома всегда сажает деревья, разбивает сад.
Дом без сада — неуютная нора. Дерево — друг человека.
Я хочу, чтобы Солнечная система была домом для всех людей. Но что за дом без сада? Надо научиться выращивать в космосе яблони, березы, кедры. Чтоб жили в космической пустоте цветы и деревья. Пускай под пленкой, пускай не они нас, а мы их будем там защищать, как они защищают нас на Земле…
Я первая высажу дерево на астероиде. Согласен, кедр?
Далеко в поднебесье старый великан одобрительно кивнул кроной.
— Дядя Антуан! —
— Такой у тебя счастливый дар, Алеунушка! — ответил Читтамахья. — Дар придумывать. Не стыдись его — он быстро проходит…
— Ну, тогда представьте себе деревце на астероиде. И трава внизу с ромашками на фоне звезд. Красиво?
— Ничуть не красиво, а пошлость! — Читтамахья сердито посмотрел на меня. — Ни к чему нам клумбы среди звезд. Некогда там цветочки нюхать и за бабочками гоняться. Да и не приживутся они во мраке и холоде. Космос нужен людям для работы, а не для баловства. Уж коли хороши твои маяки безопасности, то и хороши, не придерешься. Дельно и по существу. А остальное — лирические безделушки. Остынь, Алеунушка…
От волнения он сильно протянул, почти пропел мое имя.
Я понимала, что он прав. Но не могла с такой правотой согласиться. С каких это пор красота стала излишеством?
В конце концов, мы все хотим сделать космос домом. Может, каждый по-своему. Кто больше, кто меньше. Но ведь хотим же!
Я знаю, деревья в космосе понравились бы дяде Исмаилу.
И значит, они там будут расти!
Мы стоим с командиром разведчиков на астероиде. С ним вполне можно дружить. Сейчас он деловито водит резаком по каменному выступу, изображавшему в моем государстве гору, когда мы давным-давно — несколько месяцев назад! — играли здесь в кругосветку. Уже наплавлена буква «3». Рядом рождается «А». Тобол тщательно отделывает каждый штрих. Туня висит поодаль, вполоборота ко мне, чтобы не показывать, как расплывается в улыбке её неподвижная физиономия. Она счастлива, что я занята делом.
Впрочем, я свое дело закончила, я отдыхаю, любуясь тем, что сотворила. Под над» вным пленочным куполом расправляют листья растения, о которых я мечтала: три яблоньки, две березы, вишня и кедр. Маленький лес из семи деревьев в три этажа. И трава с ромашками между корнями. Уютное кварцевое солнышко застряло в зените, но светит сейчас нежарким закатным светом. Пахнет влажной почвой, лопнувшими почками и — неведомо отчего! — грибами. Время от времени пробуждается крошечный вентилятор и заставляет вспархивать свежий ветерок.
У причальной мачты в массивном контейнере хранится все необходимое для помощи космическому неудачнику. Энергия.
Воздух. Тепло. Связь. Завтра мы с Тоболом махнем отсюда на Праздник Солнечных Парусов. Я должна выступать. А ещё не придумала ни словечка.
А может, и не надо придумывать? Просто взять и показать рхкогворный сад в космосе. Мой сад. Наш сад.
Я вышла из теплицы. Постояла возле Тобола. Одним прыжком вознеслась к «Муравью», расчаленному метрах в восьми над поверхностью астероида. Медленно развернулась, уселась на срезе шлюза. Мой мир выглядел прекрасно. Мне, по крайней мере, он нравился.