«Альфонс»
Шрифт:
— Счастье въ нашихъ рукахъ, зачмъ уступать его?
— Мы будемъ неправы…
— Передъ кмъ?
— Я - передъ вами, вы — предо мною, оба мы — передъ самими собой.
— Вы пишете, что не боитесь свта; не стыдитесь-же нашей любви!
— Я гордилась-бы ею, если-бы могла врить.
— Узаконимъ ее и оправдаемъ себя передъ обществомъ: будьте моею женою.
— Никогда! Съ моей стороны было-бы нечестно налагать цпи на вашу молодость… Мн сорокъ лтъ, а у васъ вся жизнь еще впереди.
— Антонина Павловна, вы губите меня!
— Я васъ спасаю!
Она отвернулась отъ меня и знакомъ подозвала свой экипажъ.
Цлую недлю
Однажды я, еще трезвый, безцльно, съ похмелья, бродилъ до Петербургу. На Николаевскомъ мосту меня окликнулъ Раскатовъ.
— Ты слышалъ? — сообщилъ онъ, — изъ Москвы телеграфировали: Алеша Алябьевъ застрлился.
Алябьевъ! Мой ближайшій другъ, одинъ изъ учителей моей сожженной молодости!
Мн стало жутко… Въ своемъ тяжеломъ настроеніи, я принялъ это самоубійство за указаніе самому себ и, разставшись съ Раскатовымъ, въ раздумьи оперся на перила… Нева плавно выкатывалась изъ-подъ моста массивной срой полосой. Уже темнло; накрапывалъ дождь; во мгл осеннихъ сумерекъ легко было соскользнуть въ рку… Я медлилъ, — и вдругъ мн припомнился разсказъ, будто однажды, по случаю большого празднества, на этомъ самомъ мосту была такая давка, что чугунная ршетка не выдержала и рухнула въ воду, увлекая за собой много народа. Я живо представилъ себ страшную сцену, — слишкомъ живо: рзкій крикъ погибавшихъ такъ и зазвенлъ въ моихъ ушахъ… Я испугался и ушелъ отъ Невы. Призракъ смерти показался мн черезчуръ чудовищнымъ… Я долженъ былъ спасаться отъ него, — и пошелъ искать спасенія у Антонины.
Мн, отказали, но горничная не устояла противъ взятки и, за десять рублей, согласилась доложить. Не обо мн, потому что принимать меня было ей строго запрещено, а о княз Батыев, дальнемъ родственник Антонины Павловны, который слёгка похожъ на меня лицомъ, фигурою же, настолько, что издали и въ сумеркахъ насъ трудно распознать. Говорятъ, будто онъ — сынъ стараго князя Батыева только по паспорту, а дйствительный виновникъ дней его — мой покойный и не весьма почтенный родитель. Я не далъ Антонин времени открыть обманъ и вошелъ въ гостиную по пятамъ горничной, едва она начала докладывать. Антониза, одтая, какъ голубымъ облакомъ, въ мягко-складчатый пеплумъ стояла среди комнаты, со свчей въ рук; она хотла скрыться отъ меня, не успла и теперь не знала, какъ быть. Ни я, ни она не привтствовали другъ друга, словно мы не разставались съ послдней встрчи. Антонина была сильно взволнована: щеки ея горли яркимъ румянцемъ… Мы долго молчали.
— Вы опять пришли! — тихо сказала Антонина.
Я молчалъ. Она поставила свчу на каминъ и протянула ко мн руки:
— Зачмъ?!..
— Слушайте! — заговорилъ я, и самъ не узналъ своего голоса: онъ звучалъ низко, хриплъ и обрывался, — слушайте! я знаю… я поступилъ нехорошо, придя къ вамъ. Но я пришелъ и приду опять, буду приходить къ вамъ, пока есть во мн воля жить. Гоните меня, — я стану сторожить васъ на улиц. Перестанемъ говорить о любви, не будемъ вовсе говорить о любви, не будемъ вовсе говорить, если вы не хотите, но позвольте мн видть васъ: безъ васъ мн смерть.
— А разв мн легче!?.
— Вамъ!.. Вы не любите!
— Нтъ, люблю, къ несчастью!
— Антониа Павловна! я говорилъ вамъ, какъ много можетъ дать мн наша любовь. Теперь я не стану повторять вамъ ни своихъ плановъ, ни своихъ надеждъ, ни своихъ идеаловъ. Да у меня и нтъ никакихъ своихъ идеаловъ, — первый явился мн вмст съ вами. Что мое будущее?! Оставимъ его. Сжальтесь надо мною во имя настоящаго — ради насъ самихъ! За что мы, два независимыхъ существа, какъ будто боимся кого-то и безцльно вносимъ въ свою жизнь горечь ненужной разлуки?
— О, Боже мой!
— Антонина Павловна! не скрою отъ васъ: я не доброй волей пришелъ къ вамъ сегодня… Страхъ, да, страхъ выгналъ меня изъ дома. Смерть стоитъ за вашими дверями и ждетъ меня. Глупая, ненужная, безпощадная. Не думайте, чтобы я унизился до пошлости пугать васъ самоубійствомъ. О, нтъ! Я не пугаю, я самъ боюсь его, призрака смерти! Кровь леденетъ въ моихъ жилахъ, когда я думаю о конц… Во мн нтъ силы жить, — и хочется жить! нтъ воли умирать — и надо умереть!.. Пощади же меня! Ты сильна, дятельна, полна жизни: я слабъ, жалокъ, я самъ себя стыжусь. Единственная моя сила въ теб, чистая! прекрасная! любимая!
Антонина, сложа руки на груди, быстро ходила взадъ и впередъ по комнат, вздрагивая при каждомъ моемъ „ты“. Какъ дивно хороша была она! Ни разу чувственное желаніе не рождалось во мн въ ея присутствіи. Не оттого-ли я и полюбилъ ее такъ крпко? Но теперь кровь бросилась мн въ голову. Не помню, что еще говорилъ я. Антонина прервала меня движеніемъ руки… Помню лицо ея съ полузакрытыми глазами, съ прикушенной нижней губой, между тмъ, какъ верхняя вздрагивала, вздрагивала…
— Поклянись, что ты любишь меня! — съ усиліемъ выговорила она.
— Чмъ-же клясться? Тобой?! Я ни во что не врю, кром тебя!
Но Антонина уже не слушала меня и, заломивъ руки, восклицала:
— Господи! сдлай, чтобъ онъ говорилъ правду! сдлай!.. И, если онъ лжетъ, покарай не его, но меня за то, что я ему врю!
IV
Такъ страстно начала свою любовь странная чета…
Чуть не цлую зиму толковали о ней въ столичныхъ кружкахъ. — и, конечно, толковали скверно. Ни красота, ни личное обаяніе Антонины Павловны никмъ не принимались въ соображеніе, словно ихъ и не было. Вс считали только годы, вычитали 24 изъ 40 и издвались надъ остаткомъ 16.
Въ любовь Волынскаго никто не врилъ. — вс искали какой-нибудь задней гнусной цли, не нахолили, потому что Волынскій былъ очень богатъ, и сердились, что не находили.
Наконецъ, надоло, — притихли. Волынскій и Ридель жили тмъ временемъ то въ деревн, то заграницей. Возвращеніе Волынскаго въ Петербургъ и значительныя потери, понесенныя имъ въ одномъ каменноугольномъ предпріятіи, подали поводъ къ взрыву новыхъ пикантныхъ варіацій на игривую тему его связи съ богатой пожилой вдовой.
— Нечего сказать, красивая исторія! хорошъ Волынскій! — слышались голоса. — Такъ вотъ подкладка нашего романа: мы бросаемся въ рискованные аферы и, на случай несостоятельности, подготавливаемъ себ резервъ, въ вид капиталовъ старой развратницы — недурно расчитано!