Алхимик
Шрифт:
— Надумала, куда подашься? — спросил староста, поглаживая бороду, а потом, словно рассуждая сам с собой, продолжил. — В соседних деревнях тебе тоже рады не будут. Бабы, что с них взять, язык без костей, уже всё разболтали, да в нужном для себя свете. У них эти два оболтуса — любимые сыны ненаглядные. Единственные. Как баб гнобили-то за то, что у них только дочери рождались, не передать. Да и нечего делать тебе в деревне, ты девка красивая, но безрукая. В город тебе надо. Ты-то сама что думала, тоже в город?
Я кивнула, чувствуя подвох, а самое главное, с трудом поспевая за потоком мыслей старосты. Думаю, бывшая владелица тела была в курсе некоторых семейных придирок ее обидчиков, но ей от этого явно
— А дом, с домом что решила?
Я от неожиданности даже перестала жевать. Во-первых, я пропустила некоторую часть монолога старосты, погруженная в свои мысли, а во-вторых, с домом я ещё ничего не решала. Поэтому просто неопределённо махнула рукой.
— А давай я его у тебя выкуплю, — довольно предложил староста. — Ты ж сюда уже вряд ли вернёшься. Чего ему пустому стоять. Дом без хозяина умирает.
Я неопределённо хмыкнула. Староста насторожился, а потом, что-то решив у себя в голове, положил на стол несколько монет — я, кажется, такие в шкатулке видела.
— Я тебе тридцать таэлей за него дам.
Некоторое время я сидела и просто смотрела на монеты в оцепенении. Хотелось бы сказать, что тусклый цвет серебра, в котором отражалось неровное пламя свечи, завораживал, и руки сами тянулись к нему, но нет, монеты как монеты. Какого-то чувства преисполненности они не вызывали. Да и на монеты были похожи мало. Это мне сначала показалось, что они круглые, а потом, присмотревшись внимательнее, увидела, что таэли больше похожи на лодочки. Будь я здесь на отдыхе, прикупила бы парочку в качестве сувениров. Из-за того, что я совершенно не понимала ценности выложенного на стол серебра, не уверена, кстати, в том, что это серебро, я не могла отделаться от мысли, что меня хотят обобрать. Я медленно перевела взгляд на старосту и долго-долго смотрела ему в глаза, очень надеясь на то, что старый прием, подсмотренный у начальника в офисе, сработает. Если долго-долго молчать и смотреть прямо в глаза человеку, тот начнет нервничать и быстрее раскроет карты, просто чтобы свести неприятный зрительный контакт к минимуму. Хотя в том, что сработает, я уверена не была. Но… Все-таки Пал Палыч что-то знал в своей жизни. В какой-то момент староста вздрогнул и зябко пожал плечами.
— Ты всё равно собираешься покинуть деревню, — продолжал настаивать староста. — Что ты ещё можешь сделать с этим домом?
— Например, сжечь, — предположила я.
Староста побледнел — в его растерянно-замершем взгляде я уже видела отражения полыхающей деревни, которую сожгла неблагодарная девица. Кажется, от моего нынешнего тела такого не ожидали. Возможно, прошлая обладательница действительно не могла бы пойти на подобное. Ну, а вот я вполне. В конце концов, к этому месту меня ничего не привязывало. Справедливости ради стоило признать, что всё это было пустой бравадой. Решимости поджечь дом у меня было примерно столько же, сколько у кота слёз по пойманной мыши. Я никогда в жизни закон не нарушала, а поджог — это уголовно наказуемое деяние, где-то там, в другом мире.
— А если договориться? — наконец настроился на переговоры староста, к моему удивлению, сумевший не только взять себя в руки, но и не покрывший меня матом с головы до ног. Хочу я название микстуры, которую он пьёт. Ну или у него на свежем воздухе нервы здоровее, чем у офисников в разгар годовых отчётов.
— Я понимаю, что тридцать — это мало, — степенно объяснял староста, — но это всё, что может дать моя семья.
В памяти всплыли чужие воспоминания о том, что в этом году он планировал женить своего
— Мне ещё как-то до города добраться надо, а потом в нём жить, — напомнила я.
— Так ты же вышивать умеешь, — насторожился староста, — вот и заработаешь.
— Вышивка требует времени, — отмахнулась я и продолжила. — Если с заработком ещё каким-то можно разобраться, то вот перемещение…
Староста задумался. А потом осторожно предложил:
— Двадцать таэлей и повозка с ослом.
Неожиданно в голове всплыл образ седого, крайне упрямого осла, который, по рассказам, прожил на этом свете больше, чем сам староста. Впрочем, пока он может тянуть тележку — это неплохой вариант. Смущало меня только то, что в сельской местности живностью не разбрасываются, даже такой. Вот только искать подводные камни и выводить на чистую воду не было ни сил, ни желания. А ещё останавливало понимание, что староста здесь — самый высокий чин, и в мире, законов которого я не знаю, мои закидоны могут плохо кончиться. Они даже обязаны плохо кончиться. И почему староста спускает мне с рук подобный тон, было непонятно. Спишу пока на его доброе отношение к матушке, которая, кажется, лечила его старшего сына.
— Тридцать таэлей, повозка с ослом и вы присматриваете за могилой матушки, — предложила я.
Староста поджал губы и недовольно нахмурился, а я поспешила напомнить:
— Осёл ровесник вашего дедушки, его даже на живодёрню не возьмут, потому что в нём упрямства больше, чем мяса.
Староста хмыкнул, понимая, что сторговаться дешевле не удастся. А я про себя надеялась, что тридцать таэлей будет достаточно, чтобы прожить в городе хоть какое-то время. До чего же плохо почти не иметь представления о том, что вообще происходит в мире. Тыкаюсь, как слепой котёнок.
— Ладно, подарю я тебе осла. С повозкой, — торжественно провозгласил староста, а я едва сдержала хмык. На, убоже, что нам не гоже. Впрочем, не в моей ситуации возмущаться, поэтому мило улыбаемся и благодарим. Потому что это реально неплохой подгон, даже если осел идет дополнительным бонусом за продажу дома, так сказать, вместо денежного эквивалента.
Какая-то внутренняя сила буквально согнула меня в поклоне, по ощущениям, недостаточно глубоком, чтобы выразить весь уровень моей благодарности за участие в жизни бедной сиротки. А ну, цыц! Либо вылезай и разгребай сама! Отпустило. Я выпрямилась, но по мимолетному взгляду старосты поняла, что это было весьма кстати, и без того благодушный мужичок словно приосанился, погладил бороду и довольно кивнул — и в этом его взгляде читалось: «Ну, хоть какие-то манеры тебе привили».
— Я пока пойду, документы оформлю, пока ты собираешься. Завтра уедешь. Не отправлять же тебя на ночь глядя, — усмехнулся собеседник, понимая, что мне ещё собираться и собираться. — С ослом и повозкой младшенького пришлю, деньги завтра занесу, ты же уже наверняка уходить думала?
Это ж как меня ненавязчиво выпроваживают-то.
— Да, завтра с самого утра и планировала, — подтвердила я, неосознанно поклонившись еще раз.
Староста кивнул, и уже было вышел, но остановился у двери и, проницательно глядя на меня холодными глазами, заметил: