Алиенист
Шрифт:
Люциус схватил первый том Джеймсовых «Принципов» и пролистал его:
– «Характер отвердевает, как штукатурка, – процитировал он, подняв палец кверху. – Однажды застыв, он более не размягчается».
– Даже если?… – подначил его Крайцлер.
– Даже если, – быстро ответил Люциус, переворачивая страницу и продолжая водить по ней пальцем, – эти привычки по взрослении становятся помехой. Вот: «Привычка обрекает нас всех на борьбу за жизнь, диктуемую воспитанием либо предшествующим выбором, а также на то, чтобы как можно лучше использовать занятие, с этой борьбой несовместимое, ибо к иному мы не приспособлены, а начинать
– Одухотворенная декламация, детектив-сержант, – заключил Крайцлер. – Но нам нужны примеры. Мы вывели у нашего подопечного изначальный опыт насилия, по природе своей, возможно, сексуальною. – Ласло указал на небольшой квадратик, пока остававшийся пустым под заголовком ДЕТСТВО: он был обведен рамкой и помечен: ФОРМУЮЩЕЕ НАСИЛИЕ И/ИЛИ СЕКСУАЛЬНОЕ ДОМОГАТЕЛЬСТВО. – Каковое, мы подозреваем, формирует основу его понимания и поведения. Но как быть с очень сильными эмоциями, завязанными на нечестность? Мы можем сделать с ними то же самое?
Я задумчиво пожал плечами и предположил:
– Пока очевидно, что его самого могли в ней обвинять. И по всей вероятности – облыжно. Скорее всего – часто.
– Убедительно, – сказал Крайцлер вывел на левой половине доски НЕЧЕСТНОСТЬ, а чуть пониже – КЛЕЙМО ЛЖЕЦА.
– И не стоит забывать о семье, – добавила Сара. – В семье лжи много. Наверное, в первую голову – прелюбодеяние, но…
– … Но это не очень увязывается с насилием, – закончил за нее Крайцлер. – А между тем, как я подозреваю, – должно. Применима ли нечестность к актам насилия, намеренно скрываемым и не признаваемым как в кругу семьи, так и за его пределами?
– Естественно, – подал голос Люциус. – И тем паче если семья из таких, что дорожат своей репутацией.
Крайцлер удовлетворенно хмыкнул и расплылся в улыбке:
– Вот именно. Стало быть, если внешне респектабельный отец семейства как минимум тайком избивает жену и детей…
Люциус едва заметно скривился:
– Я не имел в виду непременно отца. Это может быть кто угодно.
– И тем не менее, – отмахнулся Ласло. – Отец предает сильнее всего.
– А не мать? – вкрадчиво поинтересовалась Сара. И в этом осторожном вопросе явно крылось какое-то второе дно: будто бы Сара прощупывает не только нашего убийцу, но и Крайцлера.
– В литературе о подобном не упоминается, – возразил Ласло. – Зато в последних изысканиях Брейера и Фрейда по истерии указывается, что почти в каждом таком случае неполовозрелые дети подвергались сексуальным домогательствам отца.
– При всем должном уважении, доктор – перебила Сара, – мне представляется, что Брейер и Фрейд сами запутались в результатах своих изысканий. Фрейд сначала полагал такие домогательства основой для всей истерии, но в последнее время, судя по всему, изменил точку зрения и считает, что к истерии ведут скорее фантазии об оных.
– Разумеется, – неохотно согласился Крайцлер. – В их трудах немало тумана. Я, к примеру, так и не смог разделить это их навязчивое стремление истолковывать всё одним лишь сексом. Я даже насилие не готов сюда включить. Но, Сара, взгляните с эмпирической точки зрения: сколько вам известно семейств, возглавляемых деспотичной и жестокой матерью?
Сара пожала плечами:
– Есть много видов насилия, доктор. Но я смогу высказаться подробнее, когда мы дойдем до конца письма.
Крайцлер
– Весь первый абзац, – провозгласил он, прихлопнув ладонью письмо на столе, – несмотря на ошибки правописания, выдержан в едином тоне.
– Это сразу бросается в глаза, – подтвердил Маркус. – Он уже решил для себя, что за ним охотится множество людей.
– Кажется, я понял, к чему вы клоните, доктор, – вмешался Люциус, роясь в стопе книг и бумаг. – Одна из статей, что вы нам давали, – та, которую вы сами перевели… да где же она?… Вот! – И он выдернул тоненькую папку. – Доктор Краффт-Эбинг. Он говорит об «интеллектуальной мономании» и о том, что немцы называют primareVerrticktheit, то бишь «первичном безумии»… Так вот, он предлагает заменить оба термина одним – «паранойя».
Крайцлер кивнул, вписывая слово ПАРАНОИК в секцию, озаглавленную ПЕРЕРЫВ.
– «Ощущения, а то и мании преследования, укоренившиеся в человеке после эмоциональной травмы или ряда травм, но не вызывающие помешательства» – точность определений Краффт-Эбинга достойна похвалы, и они здесь, похоже, уместны. Я, правда, сильно сомневаюсь, что наш человек уже вошел в помраченное состояние, однако поведение его, вполне вероятно, – отчетливо антиобщественное. Что, разумеется, не значит, будто мы ищем мизантропа. Это было бы слишком просто.
– А сами убийства разве не могут удовлетворять его антиобщественный позыв? – спросила Сара. – В остальном снаружи он выглядит нормальным… скажем, членом общества?
– Я бы даже сказал – чересчур нормальным, – улыбнулся Крайцлер. – В глазах соседей, этот человек не станет убивать детей и заявлять, что он их сожрал. – Ласло занес эти соображения на доску и снова повернулся к нам. – Итак – переходим ко второму, еще более поразительному абзацу.
– С ходу бросается в глаза одно, – объявил Маркус. – За границей он практически не бывал. Не знаю, что он там читал, только в последнее время в Европе широкое распространение каннибализма не отмечено. Едят они там что угодно, но не друг друга. Хотя вот насчет немцев я не уверен… – Маркус осекся и глянул на Крайцлера. – Ой. Не хотел вас обидеть, доктор. Люциус выразительно постучал себя по лбу, но Крайцлер лишь сухо улыбнулся. Причуды братьев уже не ставили его в тупик.
– Вам это и не удалось, детектив-сержант. Насчет немцев действительно ни в чем нельзя быть уверенным. Но если мы примем, что все его путешествия ограничивались Соединенными Штатами, как это соответствует версии, будто его навыки в скалолазании указывают на европейское происхождение?
Маркус пожал плечом:
– Американец в первом поколении, родители – иммигранты.
– «Грязные иммигранты»! – резко выдохнула Сара. Крайцлер с благодарностью глянул на нее:
– В самом деле, – и записал на левой стороне доски: РОДИТЕЛИ-ИММИГРАНТЫ. – Вся фраза так и дышит отвращением, верно? У такой ненависти, как правило, имеется конкретный корень, хотя мы можем его сразу и не заметить. В нашем случае у него, вероятно, с ранних лет сложились напряженные отношения с одним или обоими родителями, и он в конечном итоге начал презирать все, что с ними связано. Включая само их происхождение.