Алиенист
Шрифт:
– Эгхм… – промычал Крайцлер, усаживаясь на место и ощупывая себя на предмет возможных травм. – Я, похоже, начинаю разделять вашу точку зрения.
Примерно четверть часа спустя наша безумная гонка прекратилась. Куда бы нас ни завезли, вокруг висела тишина, изредка прерываемая лишь руганью и проклятьями возниц. Коннор наконец открыл дверь и мы вывалились наружу, оказавшись, как я понял, где-то в районе Мюррей-Хилл на Мэдисон-авеню. Табличка на фонарном столбе поблизости возвещала, что это «36-я улица», а перед нами высилось громадное элегантное здание из бурого песчаника; парадный вход обрамляли две колонны, а выше топорщились эркерные окна. Мы с Крайцлером переглянулись. Место было знакомо обоим.
– Ну-ну, – сказал Крайцлер заинтригованно и даже с легким
Я же, в отличие от него, был решительно раздавлен.
– Какого черта? – прошипел я. – Зачем ему…
– Двигайтесь, – скомандовал Коннор, указывая на вход. Сам он, впрочем, остался у кареты.
Крайцлер снова посмотрел на меня, пожал плечами и начал всходить по ступеням.
– Думаю, нам стоит войти, Мур. Этот человек не из тех, кто любит ждать.
Внутри дома №219 по Мэдисон-авеню, чей интерьер отражал уже знакомую комбинацию фантастической роскоши и безупречного вкуса, отмечавшую фасад здания, нас встретил настоящий английский дворецкий. Под нашими ногами расстилался мраморный пол, а простая, но просторная лестница уводила на верхние этажи. Впрочем, судя по всему, наша цель находилась впереди, а не наверху. Мы миновали образцы великолепной европейской живописи, скульптуры и керамики – все изысканное и поданное просто, без нагромождений, к которым питали отвратительную склонность семейства вроде Вандербилтов. Наш путь лежал в глубину дома. Там дворецкий распахнул перед нами филенчатую дверь, за которой открылась даже не комната, а тускло освещенная пещера. Мы вошли.
Высокие стены комнаты были обшиты красным деревом с Санто-Доминго, которое в таком свете казалось практически черным. Прислуга в доме – да и городские легенды – именовала это место «Черной библиотекой». Пол устилали роскошные ковры, одна стена зияла провалом гигантского камина. По стенам также было развешано немало полотен европейских мастеров в дорогих золотых рамах, а высокие шкафы ломились от переплетенных в дорогую кожу книжных редкостей, собранных хозяином за десятки путешествий через Атлантику. В этой комнате проходили, пожалуй, самые важные встречи в истории Нью-Йорка – да что там, всех Соединенных Штатов. И хотя одного этого факта хватало, чтобы вызвать наше с Крайцлером недоумение касательно собственного здесь присутствия, собрание лиц, наблюдавших за нашим появлением, вскоре не оставило места сомнениям.
На канапе по одну сторону камина сидел епископ Генри Поттер, а по другую томно такой же образчик мебели занимал архиепископ Майкл Корриган. Позади каждого стояло по священнику: человек Поттера был высок, худ и в очках, Корригана – мал ростом, пухл и носил густые белые бакенбарды. Перед самим камином располагался человек, в котором я узнал Энтони Комстока, печально известного цензора Министерства почт США. Комсток двадцать лет использовал права, которыми его наделил Конгресс (конституционно, тем не менее, спорные), для ревностного пресечения любых попыток распространения контрацепции, средств прерывания беременности, неприличной литературы и фотографий – иными словами, всего, что так или иначе попадало под его довольно широкое определение «непристойности». У Комстока было жесткое и подлое лицо, что неудивительно; но и оно смутило нас не так, как физиономия человека, стоявшего напротив него. Бывший инспектор Томас Бёрнс имел высокие кустистые брови, изгибавшиеся над всезамечаюшими пронзительными глазами, однако огромные ниспадающие усы никогда не позволяли верно истолковать его настроение и мысли. Когда мы прошли в комнату, Бёрнс повернулся к нам, брови его вопросительно вздернулись, и он качнул головой в сторону гигантского стола орехового дерева, высившегося посреди комнаты. Я проследил за его взглядом.
За столом, просматривая бумаги и время от времени что-то записывая, сидел человек, чья власть превышала власть любого финансиста, когда-либо рождавшегося на свет. Человек, чьи вполне привлекательные черты уравновешивались носом – изборожденным трещинами, распухшим и обезображенным тем, что называется acnerosacea. Всякий представший перед этим человеком
– Ах да, – сказал мистер Джон Пирпонт Морган, отрываясь от бумаг и вставая. – Входите, джентльмены, и давайте наконец уладим это дельце.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ВОЛЯ
Fons et origo [25] всей действительности, с абсолютной или же практической точки зрения, субъективен, заложен в нас самих. Как беспристрастные, не подверженные эмоциям мыслители, мы придаем реальность всем объектам, занимающим наше сознание, ибо все они – как минимум феномены, объекты нашей мимолетной мысли. Но как мыслители с эмоциональными реакциями, мы наделяем избранные нами объекты тем, что представляется нам более высокой степенью реалистичности, тем самым выделяя их на фоне прочих и побуждая их к жизни силой собственной ВОЛИ.
25
Исток и начало (лат.).
ГЛАВА 30
Я с трепетом сделал пару шагов к двум роскошным мягким креслам напротив камина у стола Моргана. Крайцлер же остался недвижим, пригвоздив финансиста ответным суровым взглядом.
– Перед тем, как я соизволю сесть в вашем доме, мистер Морган, – сказал Ласло, – можно поинтересоваться, входит ли в вашу обычную практику подкреплять свое гостеприимство огнестрельным оружием?
Морган дернул большой головой и зафиксировал тяжелый взгляд на Бёрнсе, который лишь беззаботно пожал плечами. Серые глаза бывшего полицейского заискрились, мол: «С волками жить, мистер Морган…»
Тот медленно и с некоторым отвращением покачал головой.
– Не входит, мистер Крайцлер, и, более того, я таких инструкций не отдавал. – И он показал рукой на стулья. – Надеюсь, вы примете мои извинения. Все, кто сталкиваются с этим делом, порой не могут удержаться от проявления достаточно сильных эмоций.
Крайцлер что-то тихо проворчал, удовлетворенный ответом Моргана лишь отчасти, но мы все же сели. Финансист вернулся на свое место и коротко представил нам присутствующих (не упомянув, однако, имен двух священников за канапе, каковых я так никогда и не выяснил). После чего еле заметно кивнул Энтони Комстоку, который немедленно переместил свою отнюдь не импозантную фигурку в центр комнаты. Голос, исторгшийся из щуплой груди, был так же неприятен, как и физиономия.
– Доктор. Мистер Мур. Позвольте откровенность. Ми знаем о вашем расследовании и по ряду причин хотим, чтобы оно было прекращено. Если вы не согласитесь, мы будем вынуждены прибегнуть к некоторому давлению.
– К давлению? – переспросил я, укрепленный своим мгновенным нерасположением к цензору. – Это, знаете ли, выходит за рамки вопросов морали, мистер Комсток.
– Нападение, – спокойно ответил инспектор Бёрнс, поглядывая на многочисленные полки, – это все же уголовное деяние, Мур. У нас есть надзиратель из Синг-Синга, который распрощался с парой зубов. И когда дело касается людей, водящих компанию с известными главарями банд…
– Пустое, Бёрнс, – моментально парировал я. Мы с ним неоднократно сталкивались, пока я работал в «Таймс», и хотя от Бёрнса у меня всегда мурашки но телу бегали, показывать это было глупо. – Даже вы не можете считать совместную поездку в карете «вождением компании»…